В своей каюте, уже скинув промерзшие и промокшие полярные одежды и облачившись в сухую флотскую форму, Горов присел на краешек стула возле письменного стола и дотронулся до фотографии сына. Все на снимке смеялись: гармонист, сам Горов и маленький Никки. Но самая лучезарная улыбка была у малыша: он улыбался от всей души. Одной ручонкой он вцепился в ладонь отца. В другой руке мальчик держал рожок ванильного мороженого, которым перепачкал верхнюю губу. Пышные, развевающиеся на ветру золотые волосы. Сколько радости и любви в этом снимке! Дитя всегда освещает жизнь светлым и добрым сиянием.
— Клянусь, что управлюсь так скоро, как это только можно, — произнес Горов еле слышно, обращаясь к фотографии.
Мальчик глядел прямо ему в глаза и улыбался.
— Я спасу людей. И успею до полуночи. — Горов с трудом узнавал собственный голос. — И не буду больше высаживать на чужие берега убийц и диверсантов. Теперь я буду спасать людей, Никки. И знаю, что смогу. Я не дам им погибнуть. Обещаю.
Он сильно сжал пальцами, которые от отлива крови побелели, фотографию.
Безмолвие в каюте угнетало, потому что это была тишина мира, того мира, куда пришлось уйти Никки, это была тишина утраченной навсегда любви, тишина будущего, которого никогда не будет, снов, которые снова и снова возвращаются.
По коридору кто-то шагал, насвистывая. Человек явно направлялся к двери каюты Горова.
Свист подействовал на капитана как отрезвляющая пощечина: Горов дернулся и сел прямо. Он вдруг понял, каким же он стал сентиментальным. Он переживал свою повышенную чувствительность как что-то недостойное. Сентиментальность не помогала и не могла помочь примириться с утратой, то, что Горов позволял себе расчувствоваться, оскорбляло дорогие его сердцу воспоминания о сыне.
Злясь на себя, Горов отложил фото. Потом поднялся и вышел.
Лейтенант Тимошенко в течение последних четырех часов был свободен от вахты. Он пообедал, потом вздремнул на пару часиков. И вот в восемь сорок пять, за четверть часа до урочного времени он опять вернулся в рубку центра дальней связи, готовясь заступить на вахту, которая продлится до часу ночи. Один из его подчиненных работал с техникой, пока лейтенант Тимошенко, сидя за рабочим местом в углу, читал журнал и потягивал горячий чай из алюминиевой кружки.
Капитан Горов, сойдя со сходного трапа, направился к Тимошенко.
— Лейтенант, по-моему, наступило время выйти на прямую связь с людьми на айсберге.
Тимошенко отставил кружку и поднялся.
— Что, снова всплываем?
— Через несколько минут.
— Хотите поговорить с ними?
— Доверяю это вам, — сказал Горов.
— А что я им скажу?
Горов наскоро поведал лейтенанту итоги обследования айсберга, то есть все то, что удалось понять троим дозорным на мостике во время обхода вокруг огромного острова изо льда, а именно: наветренная сторона безнадежна из-за бури, а подветренная сторона представляет собой отвесную стену, — и в общих чертах набросал план использования спасательного бакена со страховкой.
— И скажите им, что мы будем сообщать о каждом своем шаге.
— Есть.
Горов направился к выходу.
— Подождите! Они наверняка поинтересуются, есть ли вообще какой-то шанс на спасение. Что вы думаете, капитан, на этот счет?
— Шансы не слишком велики. Если честно.
— Значит, мне не стоит вводить их в заблуждение?
— Думаю, честность лучше всего.
— Так точно.
— Однако, знаете, убедите их, что мы постараемся. Мы готовы на все, что только под силу человеку. И мы сделаем то, что требуется, не так, так иначе. Что бы там ни было против нас, мы, с помощью божией, будем стараться, у меня такая решимость... за всю свою жизнь не припомню, чтобы я был таким решительным. Это вы им тоже скажите, лейтенант. Обязательно постарайтесь донести до них это. Обязательно.
Харри поразило, насколько свободно говорил русский радиооператор на английском языке. Можно было подумать, что говорит человек, учившийся, а то и добившийся ученой степени в одном из университетов в Британии. Конечно, официальным языком на станции Эджуэй был английский. Тут не было ничего из ряда вон выходящего: почти любая из международных или многонациональных исследовательских групп выбирала в качестве языка общения английский. Но было что-то удивительное в той безупречности, с которой изъяснялся на этом языке российский подводник. Правда, мало-помалу, особенно по ходу долгих объяснений Тимошенко насчет подветренной стороны айсберга — почему именно она представляется единственным вероятным маршрутом, по которому можно надеяться как-то подступиться к айсбергу — Харри привык и к беглой речи, и к английскому произношению русского офицера.
— Но если айсберг простирается на четыреста пятьдесят метров, — спросил Харри, — почему бы вашим людям не зайти с другого конца?
— К несчастью, море слишком бурное, а по краям айсберга оно почти такое же бурное, как и у наветренной стороны.
— Но эта затея со спасательным буем, — с сомнением в голосе произнес Харри, — я понимаю, там веревки, канаты. Но как зацепиться, когда и айсберг не стоит на месте, и лодку болтает?
