—
Лапин открыл глаза. Он плакал. Из члена его ползли в воду сгустки спермы. Рука Вики помогала. Ноги Лапина конвульсивно дергались.
— Как сметана густая. — Огромные, мокрые Викины губы зашевелились возле уха Лапина. — Редко ебешься?
Полупустой зал ресторана. Николаева вышла из туалета, подошла к столику. За ним сидела и курила Лида: 23 года, стройная фигура модели, обтянутая кожаным комбинезоном, средних размеров грудь, длинная шея, маленькая голова с совсем короткой стрижкой, смазливое лицо.
— Сортир здесь внизу. — Николаева села напротив Лиды. — Неудобно.
— Зато готовят классно, — жевала Лида.
— У них повар — француз. — Николаева разлила красное вино по бокалам. — Так, на чем я остановилась?
— Чин-чин. — Лида подняла бокал. — На голом блондине с голубыми глазами.
— Чин-чин, — чокнулась с ней Николаева.
Они выпили. Николаева взяла маслину, пожевала, сплюнула косточку:
— Да это и не важно даже, голый — не голый. Понимаешь, я ни хера ничего подобного не испытывала, никогда так ничего не вставляло. Я просто… как провалилась… и так сладко в сердце… как-то… как будто… не знаю… словно… не знаю. Ну как с мамкой в детстве. Я обревелась вся потом. Понимаешь?
— А он тебя точно не трахнул?
— Абсолютно.
Лида покачала головой:
— М-да. Одно из двух: или это наркоманы какие-то, или сатанисты.
— Они мне ничего не вкалывали.
— Но ты же отрубилась, говоришь.
— Да, но нет следов-то! Вены целы.
— Ну, можно и не в вену. У меня был один клиент, он кокаин в жопу вставлял себе. И торчал. Говорил, что так носовая перегородка не разрушается.
Николаева отрицательно замотала головой:
— Да нет, Лид, это вообще никакие не наркомы. Там что-то другое. У них активы знаешь какие? Фирма серьезная. Это чувствуется.
— Значит, сатанисты. Ты с Бирутей поговори. Ее сатанисты ебали однажды.
— И чего? По-жесткому?
— Да нет, но они ее кровью петушиной так измазали, она потом мылась, мылась…
— Да тут моя кровь брызгала, не петушиная.
Лида потушила окурок:
— Ну, вот это я чего-то понять не могу.
— Я тоже.
— Аль, а ты бухой не была?
— Что ты!
— М-да… А вот с сердцем, ты говоришь… ну… чувство острое. Это как если влюбишься в кого-то?
— Сильнее… это… черт его знает как объяснить… ну… когда кого-то очень жалеешь и он очень родной. Уж такой родной, такой родной, что готов все отдать ему, все, ну… ну… это…
Николаева всхлипнула. Губы ее задрожали. И вдруг она разрыдалась легко и сильно, словно ее вырвало. Рыдания обрушились на нее.
Лида схватила ее за плечи:
— Аль, котя моя, успокойся…
Но Николаева рыдала сильней и сильней.
Редкие посетители ресторана смотрели на нее. Голова ее тряслась. Она вцепилась пальцами в рот, стала сползать со стула.
— Алечка, Аля! — поддерживала ее Лида.
Тело Николаевой корчилось и содрогалось. Лицо побагровело. Подошел официант.
Рыдания рвались изо рта Николаевой вместе со слюной, она трясла головой, слезы летели в стороны. Она бессильно сползла на пол. Лида склонилась, стала шлепать ее по щекам. Потом глотнула из бутылки с минеральной водой, прыснула на уродливо-розовое лицо с искаженными чертами.
Николаева рыдала. До хрипа. До икоты. Выгибалась на полу, трясясь как эпилептик.
— Господи, что с ней? — испуганно держала ее Лида.
— Нашатыря дайте! — громко посоветовал полноватый мужчина. — Истерика типичная.
Официант склонился, стал гладить Николаеву. Она яростно выпустила газы. Зарыдала с новой силой.
Подошла женщина:
— У нее что-то случилось?
