В середине июля в распоряжение Пермского ГЖУ прибыл из Киевского управления полковник И. Н. Петров. Он был ровесником Байкова, также служил в жандармерии с 1887 года, в том же темпе рос в званиях. Неудивительно, что двое старых служак быстро нашли общий язык. Леонид Семенович предложил коллеге в ожидании нового назначения заняться крайне прелюбопытным образчиком новой породы уверовавших революционеров. Иван Николаевич, человек отважный и довольно азартный, защитник Маньчжурской железной дороги во время минувшей войны, предложение принял. Он несколько раз присутствовал на допросах Якова Свердлова и его сподвижников, изучал их, пытался понять их сущность и победить ее (101).
Иван Николаевич искал способы воздействия на Якова и вскоре нашел довольно изощренный прием: сообщать арестованному революционеру новости из внешнего мира. Тонким психологом был, судя по всему, жандармский полковник. Ведь первая весточка Свердлова, которую ему удалось передать на волю в начале осени остаткам Пермского комитета РСДРП, звучала так: «… давно уж не знаем о происходящих на воле событиях». (103) Так что Яков был почти в полной информационной изоляции. Единственные известия в тюремный замок могли попадать только с новыми заключенными, а их мало того, что изолировали от политических, так и немного ценной для революционеров информации могли поведать уголовники при всем желании.
Полковник Иван Николаевич Петров был человеком неробкого десятка и обожал каверзные запутанные головоломки. Похоже, что ребус по имени Яков Свердлов ему так и остался не по зубам
Полковник Петров закинул наживку через местную прессу. Он спокойно себе листал газету во время допроса — это было единственное независимое издание губернии со сложной судьбой. Сразу после прибытия Якова Свердлова в Пермь в январе 1906 года социалисты с жаром обсуждали закрытие газеты «Пермский край». Издатель оказался упрямым и с марта начал издавать «Камский край». Вскоре у него начались серьезные неприятности — газетные тиражи регулярно конфисковывались, а наборы шрифтов рассыпались. Трое редакторов были вынуждены уволиться, а именно в тот момент в отношении очередного было открыто политическое уголовное дело (104). Иван Николаевич как бы сам с собой начал обсуждать судебные коллизии невезучего журналиста. «Засудят его, непременно засудят», — поддакивал большому начальнику один из следователей. А сам Петров незаметно наблюдал за напрягшимся Яковом, целиком превратившимся в слух, начавшим невпопад отвечать на вопросы допрашивающего.
В следующий раз Иван Николаевич со вкусом поведал о роспуске I Государственной думы. Незадолго до его прибытия в Пермь вместо Ивана Горемыкина председателем Совета министров был назначен весьма решительный Петр Столыпин с сохранением за ним поста министра внутренних дел. А уже через два дня Николай II подписал указ о роспуске Думы.
Полковник Петров видел, что правдивые сообщения об очередных поражениях социал-демократов и свободного общества в целом, о молниеносных, неотвратимых и массовых карательных мерах со стороны правительства — попадают в цель. Яков Свердлов терял присущую ему самоуверенность, манеру держаться с представителями закона несколько свысока. Иван Николаевич полагал, что несокрушимый бастион веры в торжество революционного дела начинает крошиться и разрушаться.
13 августа обыкновенно шутливое и расслабленно-равнодушное состояние Ивана Николаевича сменилось на мрачновато-встревоженное. Собственно, он уже и не должен был посещать тюремный замок — за два дня до этого он был назначен начальником Пермского жандармско-полицейского управления железной дороги. Однако полковник снова был в следственном кабинете и, меряя шагами небольшую комнату, взволнованно рассказывал о произошедшем вчера покушении на Столыпина. Некие эсеры-максималисты швырнули два саквояжа, битком набитые взрывчаткой, в приемную казенной дачи премьера на Аптекарском острове в столице. Погибли тридцать человек, причем сам Петр Аркадьевич не пострадал. Зато тяжелые ранения получили его дети, погиб мальчишка — сын прислуги, была убита неопознанная женщина на восьмом месяце беременности. Это был финальный аккорд Первой русской революции — кровавый, бессмысленный, хоронивший последние надежды на общественное примирение (105).
