Ледяное сердце полностью

Свидетель помнит следующее. Вскоре после двух часов ночи Беби-Бой Ли покидает «Змеючник» через противопожарную дверь в тыльной стороне здания. Осветительная арматура над дверью рассчитана на две лампочки, но одной лампочки нет и асфальт, заваленный мусором, едва освещен тусклым светом. Он кажется грязновато-горчичным и составляет фута три в диаметре. Намеренно или нет вывинтили недостающую лампочку, остается только догадываться.

У Беби-Боя это был второй и последний «брейк» за вечер. Его контракт с клубом предусматривал два выступления — по одному часу каждое. Первое заняло у Ли и его оркестра на двадцать две минуты больше из-за продолжительных сольных номеров самого Беби-Боя, исполненных на гитаре и губной гармонике. Аудитория, почти полный аншлаг из ста двадцати четырех человек, потрясена. «Змеючник» не идет ни в какое сравнение с теми местами, где Беби-Бой выступал в свои лучшие времена, но он, похоже, вполне устраивает его.

Прошло довольно много времени с тех пор, когда Беби-Бой выступал с вразумительными блюзами. Слушатели, опрошенные позднее, в один голос заявили, что это было лучшим выступлением «большого дяди».

Говорят, Беби-Бой отказался от всех вредных привычек, кроме курения. Он выкуривает по три пачки ментоловых сигарет в день, делая глубокие затяжки, когда находится на сцене, а его гитары испещрены выжженными ромбовидными пятнами, уродующими их лакированную поверхность.

Впрочем, сегодня вечером Беби-Бой, необычайно сосредоточенный, редко брал сигареты оттуда, куда их обычно засовывал — повыше порожка своего «Телекастера-62» под тремя струнами высшего регистра, — и оставлял их там медленно тлеть.

Так что, возможно, именно острое желание покурить заставило певца быстро удалиться со сцены после своей последней ноты, и он унес свое громоздкое тело через запасный выход, не сказав ни слова ни оркестрантам, ни кому-либо еще. Позади него щелкнул засов, но он едва ли заметил это.

Прежде чем Беби-Бой достиг прохода, он прикурил свою пятидесятую сигарету, вдохнул пахнущий ментолом дым и начал ходить по скудно освещенному кругу.

Свидетелю нельзя слишком доверять, но он утверждает, будто видел лицо Беби-Боя в этом свете лишь мельком и что «большой дядя» при этом потел. Если так, то потение, вероятно, связано не с тревогой, а с его тучностью и с потраченными на музыку калориями. Восемьдесят три минуты он прыгал, ревел, падал, ласково гладил свою гитару и привел толпу в неистовство, завершив номер пламенным глиссандо, переходящим в душераздирающий ре-минор, когда еле слышное бормотание Беби-Боя сменилось скорбным воплем.

С этого момента детали становятся ненадежными. У свидетеля, бездомного бродяги Линуса-Леопольда Брофи, гепатит. Ему тридцать девять лет, но выглядит он на шестьдесят. Его не интересуют ни блюзы, ни какая-либо другая музыка, потому что он всю ночь напролет пил крепленое вино «Красный феникс», а мусорный бак в пяти ярдах к востоку от «Змеиной ямы» обеспечивает ему ночлег и избавление от приступа белой горячки. Позднее Брофи согласится пройти тест на содержание алкоголя в крови, который покажет 0,24, что в три раза превышает уровень, разрешенный для вождения автомобиля, хотя, по оценке самого Брофи, он лишь «слегка окосел».

Брофи утверждает, что дремал, но не спал. Звук открывшейся задней двери окончательно разбудил его, и он увидел, как в освещенной части прохода появился большой человек, а затем растворился в темноте. Брофи якобы помнит, что видел светящийся кончик сигареты, «как в канун Дня всех святых, понимаете, — оранжевый, светлый, по-настоящему яркий, понимаете, о чем я?». Он признает также, что намеревался выпросить у курящего денег. («Потому что мужик толстый, и я прикинул, что у него есть чего пожевать, это уж точно, и, может, он раскошелится, понимаете, о чем я?») Линус Брофи, с трудом поднявшись, направился к большому человеку.