Ледяное сердце полностью

Зелёная вода, и она в лодке, а вокруг волны, похожие на мох, бархатные на ощупь. Лодка покачивается и увозит её в туман. И слышится песня на незнакомом языке, но слова не нужны, песня невыразимо красивая и такая же невыразимо грустная, она проникает в тело, и тело немеет, совсем перестаёт чувствовать, сердце начинает биться медленнее, а лодка постепенно тонет, наполняясь изумрудной водой. Песня сдавливает грудь, понемногу вытесняя воздух из лёгких, и хочется вдохнуть, но с каждым выдохом сделать это всё труднее. Туман все ближе. Серые травы колышутся в тумане, извиваются, словно змеи, и щупальцами тянутся к ней. И, наконец, Кайя понимает, что нужно остановиться, вернуться, но сил нет. Хочется просто закрыть глаза и погрузиться в зелёную воду.

– Соберись, девочка моя! Сбрось морок! Возвращайся!

Это голос матери, он бьётся где-то в голове, не давая ей утонуть, Кайя видит её образ совсем отчётливо: светлое платье, зелёные глаза, совсем как у неё, волосы каштановые, но чуть рыжее и лежат крупными кольцами. И да, она, и правда, на неё очень похожа. Она улыбается ей в ответ, и улыбка эта помогает сделать вдох, хриплый, порывистый и глубокий…

…Кайя открыла глаза.

На лице лежал толстый слой листьев, и она пошевелилась с трудом, не чувствуя ни рук, ни ног. Онемевшей ладонью дотронулась до лба, сбрасывая хвойный опад.

В лесу ночь. Темно так, что не видно собственных пальцев. И тихо. Сколько она проспала? И как она могла проспать так долго?

Она совсем закоченела, хотя лес укрыл её всю толстым слоем листвы. Болела голова и слабость была такой, что Кайя едва смогла подняться. Села, прислонившись спиной к шершавой коре кедра. Хотела встать, но как только поднялась – тут же опустилась без сил.

Что с ней такое?

Нужно идти, дойти до опушки и осмотреться.

Но как дойти, если она и двигаться-то толком не может? И как идти в кромешной тьме?

Она понемногу размяла онемевшие ладони, с трудом развязала одеяло и, забравшись на оленью шкуру, завернулась в него. Главное теперь – не заснуть.

Но голова сама собой клонилась в сон, и веки опускались, и противиться этому было невероятно сложно. Она много раз проваливалась куда-то, оказываясь снова в зелёной воде, и снова слышала песню. И с каждым разом вырваться из этого было все трудней и трудней.

Поэтому, как только из темноты немного проступили смутные очертания деревьев и стало понятно, что уже утро, она поднялась, цепляясь за ствол кедра. Собрала свои нехитрые пожитки и пошла. Шла медленно, хромала, стараясь сильно не наступать на больную ногу, которую она, падая, подвернула. Лодыжка опухла, и при каждом шаге её пронзало болью, но хуже всего была страшная слабость. Кружилась голова, и деревья дрожали перед глазами.

Неужели она ударилась так сильно?

Но Кайя всё равно шла, хоть и медленно, но упорно. Стала взбираться вверх по склону оврага. А лес не хотел её отпускать, подсовывая под ноги то ямы, то петли корней, то мокрую листву, по которой она скользила, и от собственного бессилия хотелось плакать.

Она просила лес ей помочь, но он молчал.

Наверх она, наверное, выбралась к обеду, несколько раз падая и съезжая назад, делая остановки, чтобы передохнуть. Наконец, между деревьями забрезжил яркий свет, Кайя прислонилась спиной к толстому стволу клёна и долго смотрела сквозь завесу листвы на опушку. Горцев не было видно, но она не рискнула выходить из леса.

Отдохнула и пошла вдоль кромки среди кустов и молодых берёз, боясь показаться на свет, ведь лаарцы наверняка были повсюду. Лес спускался вниз по холму и в одном месте подходил близко к дороге там, где через петлю реки был переброшен массивный каменный мост. Туда ей и нужно будет выйти. Ведь иначе реку вброд она перейти не сможет – слишком глубоко и вода сейчас очень холодная.

Ей нужно было что-то поесть, но узелок с едой потерялся, когда она кувырком катилась в овраг, а искать его не было сил. Она сорвала несколько ягод боярышника, подобрала лещину и сложила в мешочек на поясе, потом, сидя, вскроет их ножом. Слава Богам, нож не потерялся!