– Так, Коллопс. Еще Ганс. Но он ничего не смыслит в музыке. Климт Лист… Ему я показывал свои произведения чаще всего. Дальше… Отдавал рукописи некоторым музыкантам, с кем играл в дуэте, но ноты писал не я. А еще… госпоже Капир, – бормотал Хюберт себе под нос и вдруг поднял голову.
Я никак не ожидал услышать это имя. Аллен, уставившись в темноту, сказал:
– Я отдавал ей свою рукопись.
– Но я не думаю, что госпожа…
– Убийство произошло в ее доме.
Он повернулся, направив на меня задумчивый взгляд.
– Господин Морфе. – Его голос зазвучал резко. – Если вы и правда хотите найти преступника, придется забыть все, что вы знали о своих знакомых. Убийцы не ходят с ножом и не кричат на каждом углу о том, что они преступники. Мне тоже не хочется подозревать госпожу Капир, но нельзя исключать такую вероятность. Безумным поклонником может оказаться кто-то из ее ближайшего окружения. Обязательно спросите у госпожи, показывала ли она кому-то мою рукопись, и проследите за ее реакцией.
В горле пересохло. В тот момент я чувствовал себя солдатом, получающим секретное задание.
В двери заскрежетал ключ. В проеме возникла фигура Крейзера.
– Свидание окончено. На выход, – рявкнул он.
Я кивнул и напоследок оглянулся на Хюберта. Он тускло улыбнулся и протянул руку. Я пожал ее и с тяжелым сердцем покинул камеру.
На мои плечи словно опустился невидимый груз, но я знал, что не сдамся. Мой долг – вытащить Аллена из этой темноты. Найти преступника. Это не займет много времени. Либо я найду его первым, либо он совершит новое преступление, и на этот раз, скорее всего, жертвой стану я.
Ко мне тут же пришло решение: я должен выжить, хотя бы ради друзей, и своими глазами увидеть конец, который предсказала Кисэ.
Пока я придумывал хороший предлог, чтобы заглянуть в гости к госпоже Капир, настал день похорон Лиан. Над Эденом висело до безобразия синее чистое небо. Сразу за гробом шел Климт Лист. Мы с Тристаном замыкали траурную процессию.
Баэль… Он так и не появился.
Стояла небывалая тишина: никто не плакал, не слышно было даже звука шагов. Всех сковала не скорбь, а какая-то торжественность.
Когда мы наконец приблизились к месту, где должна была упокоиться Лиан, меня снова обожгло болью. Какая чудовищная несправедливость: девушка, прекрасная, словно цветок, должна навечно остаться в сырой, холодной земле. Смерть не щадит никого. Сердце чуть не разорвалось, руки сжались в кулаки от бессилия и злости.
Гроб аккуратно опустили в землю. Священник прочитал молитву и окропил крышку гроба святой водой. Климт Лист горько плакал, не скрывая слез, девушки – должно быть, близкие подруги Лиан – причитали в стороне. Я сцепил руки и молился, чтобы душа Лиан обрела покой.
– Маэстро! – вдруг удивленно закричал кто-то в тот самый момент, когда Климт Лист бросил горсть земли на гроб.
Я обернулся и увидел Баэля: в руке он сжимал Аврору. В ярких лучах солнца она источала еще более необычное свечение. Появление Антонио со своей драгоценной скрипкой значило только одно: он собирался исполнить реквием.
Словно почувствовав нетерпение собравшихся, Баэль прижал скрипку к груди. Все замерли. Наступила тишина. Не отрываясь, он смотрел в могилу, в глубине которой покоилась его любовь. Смычок коснулся струн, и слезы покатились по его щекам. Антонио не спешил их утирать.
– Слушай внимательно, – дрожащим голосом воскликнул он, обращаясь в пустоту. – Ты показал мне великую месть Мотховена. А теперь ты услышь мою.
Скрипка пронзительно запела, словно разразившись рыданием. Такой была месть убийце, который в тот миг мог находиться среди нас, притворяясь скорбящим.
Дышать стало тяжело, тело пронзила боль. Прекрасный, насыщенный, мощный звук скрипки разрывал сердца и души. Кем бы ни был преступник, где бы ни находился, возмездие придет к нему в образе музыки. Будь я убийцей, голос Авроры заставил бы меня погубить самого себя. Он лишал способности дышать – к концу мелодии все, кто находился на кладбище, стали задыхаться.
Вот она – музыкальная революция, которая сотрет такие понятия, как мартино и пасграно, и совершил ее Баэль, принеся в жертву свою любовь.
Мне показалось, что я услышал… торжествующий смех чудовища из Ледяного леса. Того самого, о котором предупреждал граф Киёль. Все случившееся за этот год было предначертано. Так задумал жестокий Создатель, который заставлял нас, свои творения, совершенствовать его музыку.
О великий Мотховен, именно ты в ответе за все.
Друг, которого я так любил, гениальный маэстро, так отчаянно искавший своего истинного ценителя, даже не подозревал о том, что стал марионеткой в руках всемогущего Создателя. Через Баэля лился голос Бога. Я единственный в мире смог понять это. Тяжелая мысль отозвалась болью в груди.
Великий Мотховен мстил, и местью его стала музыка.
