Я стиснул кулаки – так, что кожа побелела. Не будь мой гость известным историком и уважаемым человеком, я тут же приказал бы выкинуть его за порог.
Взгляд Крейзера успокоил меня, и все же я не смог скрыть раздражения.
– Вам должно быть известно, что за прошедшие годы многие задавали мне этот вопрос, но моя реакция всегда была одинаковой.
– Да, я слышал, что вы кидались на всех, кто попадался под руку, и затем с бранью выгоняли этих смельчаков. Самым страшным ругательством, по-моему, было «индюк ощипанный».
Я тихо рассмеялся, разглядывая серьезное лицо собеседника, и решил дать ему шанс.
– Мне прекрасно известно, зачем другие искали Антонио Баэля. Но зачем он понадобился вам, историку?
– Это пока секрет, но вам я его раскрою. Дело в том, что в моих планах написать биографию Антонио Баэля.
Я в изумлении уставился на гостя. Крейзер, кажется, был удивлен ничуть не меньше. Но Форон продолжил, словно не заметив, какое воздействие оказало его признание.
– Откровенно говоря, я уже давно в Эдене. Первым делом я планировал встретиться с вами, господин Морфе. Но так и не решился, зная, как вы относитесь к расспросам о Баэле. Вместо этого я стал опрашивать других жителей. И знаете, никто не пожелал говорить со мной о последнем концерте маэстро.
А что они могли сказать? Не думаю, чтобы кто-нибудь охотно вспомнил тот день, когда его во всеуслышание назвали невеждой, ведь нет ничего постыдней для аристократа.
В глазах историка зажегся огонек надежды:
– Вы знаете, куда исчез Антонио Баэль после того концерта?
Я не ответил, медленно погружаясь в воспоминания. Впервые за десять лет мне захотелось ответить честно: стоило открыться хотя бы одной душе.
– К сожалению, нет. Все это время я отказывался что-либо рассказывать не потому, что мне было больно вспоминать. Дело в том, что я не знаю, куда исчез Баэль.
Теперь удивился Крейзер. Я опустил глаза на ковер и принялся крайне внимательно изучать узоры на нем, лишь бы не встречаться взглядом с другом.
Бабель Форон тяжело вздохнул. Я вдруг почувствовал себя виноватым.
– Все ясно. Он сбежал и порвал все прежние связи, как и струны на Авроре.
Поймав мой недоуменный взгляд, историк многозначительно улыбнулся:
– Я тоже присутствовал на том концерте.
– Не может быть!
– Тем не менее это правда. Я стал расспрашивать других в надежде, что они заметили что-то ускользнувшее от моего взгляда. Но так и не выяснил, отличались ли их воспоминания от моих.
Сердце вдруг застучало быстрее, когда я тихо спросил:
– А что вы чувствовали во время концерта?
– Меня переполняла радость…
Бабель Форон вежливо отказался от чая и, еще раз извинившись, поспешил уйти. Мы с Крейзером молча наблюдали через окно, как он скрылся за воротами дома. Разговор с Бабелем всколыхнул во мне давно забытые воспоминания. С последнего концерта Баэля минуло всего десять лет, но сейчас мне казалось, что прошла целая вечность.
– Как работа? – первым нарушил тишину Крейзер.
– Все хорошо. Получил заказ от Аллена, переписываю его новую сонату.
– Хюберт превзошел даже своего учителя, Пола Крюго. И что, Аллен доверяет такому шарлатану, как ты?
– Разумеется. В отличие от некоторых, он не посвящает каждую свободную минуту поискам компромата на мою семью, а действительно пытается меня чем-то занять.
Капитан громко рассмеялся, а затем вдруг его лицо стало серьезным.
– За десять лет ты так ни разу и не объяснил, почему решил стать переписчиком.
– У меня много денег, уйма времени и нет другой постоянной работы.
Крейзер нахмурился, словно ему пришелся не по душе мой ответ, но вскоре его губы вновь изогнулись в улыбке. Он мягко похлопал меня по плечу.
– Дай бог, чтобы бедняга разобрал на сцене твои каракули и не испортил важный концерт. Ты в курсе, что пишешь как курица лапой?
– В курсе. Но Хюберт пишет еще хуже. Иногда даже он сам не может разобрать свой почерк.
Надеюсь, что в этот момент у самого известного пианиста Эдена не начали гореть уши.
Вскоре Крейзер ушел, и я вернулся к себе. Комната отчего-то показалась мне слишком пустой и безжизненной. Я направился к столу, но передумал и подошел к фортепиано. Голос инструмента стал более тихим, словно он злился на своего хозяина, уделяющего ему всего полчаса в день. Я открыл крышку, сказав себе, что нужно обязательно вызвать настройщика.
Сев за фортепиано, я, как обычно, провел пальцами по клавишам – старая привычка, от которой, наверное, мне никогда не избавиться. В голове вдруг возник образ молодого человека, выводящего смычком мелодию. На глазах моментально навернулись слезы, и, крепко зажмурившись, я попытался очистить сознание. Затем достал рукопись, неизменно лежавшую под рукой, и поставил на фортепиано. Сказать по правде, в этом не было нужды: я прекрасно помнил каждую ноту, и теперь эти страницы вызывали лишь легкую печаль.
Медленно закружилась мелодия и, как всякий раз, взметнула за собой вихрь забытых эмоций. Иногда мне казалось, что душа покинула тело, чтобы вобрать в себя звуки чарующей музыки.
