— Отец наш Небесный не видит преград, смотрит сквозь крышу и не спрячешь от него дурные помыслы, равно как и хорошие — любой заслон пронзит острым взглядом. Хоть дома ты сиди, хоть под стол залезь, никакая пакость не останется незамеченной! Когда я валялся с раной, да потолок глазами сверлил, вот честное слово — ровно чей-то взгляд чуял. Будто смотрит на меня кто-то, ждёт знака, мол, дай понять, что хочешь жить и я помогу…
— А я ничего не чувствовал, — крикнули откуда-то со стороны, крикнули звонко, серебром звенела в голосе обида.
Хизанцы как один повернулись на голос. В стоячее болотце площадного люда вливался свежий ручеек откуда-то из Сторожища, на острие клинышка вышагивают трое, в одном из которых трёхпоясые мудрецы, не веря глазам, признали Стюженя, и попробуй не признай, если ворочается в толпе громадина, на целую голову выше прочих, а если не на помосте стоишь, а в самой толпе, наверное, так и видится — голова плывёт над всеми, отдельно от туловища, седая, здоровенная, как котёл. Со Стюженем какие-то двое, один из них и кричал, голос молодой, звонкий, не то что густющий стариковский низок. Подобрались к помосту, не спросясь и не смущаясь, полезли по ступеням.
— Говорю, а я никаких чудес и голосов не слышал, — Клёст худющий, то ли сам в одежде болтается, как мышь в горшке, то ли одежда великовата — смотрит с тем удивлением, которое здорово замешано на обиде: «Почему у меня не так?» — Лежу, таращусь в потолок, и ни голосов тебе, ни знаков. Вон, Рыбалёк так же.
Рыбалёк скривился, пожал плечами.
— Никто меня с Отцом вашим Небесным не сводил, никто из вашей братии шагу в нашу горенку не ступил, а гляди ж ты, встали в одно утро оба, как написанные. А ведь порубил нас с вами, Рубцеватый едва не в один день.
Толпа зашумела, заходила, ровно вода в чарке от толчка — широко, от края до края. Чернобородые переглянулись, старший прикусил губу, сощурился, будто против яркого солнца встал, под глазом живчик забил.
— А и правда, этих чего к себе не взяли? — крикнул давешний бузотёр, правдоискатель, показывая пальцем на подошедших. — Рылом не вышли? Отец Небесный не принимает? Или сначала на молельный дом занеси, а правда жизни потом как-нибудь?
— А кто не доживёт? — подхватил старый плетельщик корзин.
— А кому сейчас нужно?
— А кто без злата в суме?
— А кто вообще без сумы?
— Я, глав дело, чую, что кто-то мне помереть не даёт, а на молитвы языка не хватает, тушкой на зубах висит! — Клёст в сердцах ударил ладонью о ладонь. — И во, честной люд, гляди: хожу, стою тут, соловьём заливаюсь. Выходит, без всякого знака оставил жить. А я, может, и вовсе помереть хотел! А у меня, может, жена загуляла! А тебе всей этой сочной жизнью да по морде, по морде!
— Интересно, — Рыбалёк сграбастал бороду в ладонь, многозначительно закатил хитрые глаза в небо, — если не ваш Отец Небесный, тогда кто?
Смех родился словно ключ посреди болота — живой, свежий, поднялся из глубин, растёкся по поверхности, хизанцы видели только лица, сотрясаемые смешливыми корчами и потугами. Улыбнулся и старший хизанец, но вымученно, натужно. С двух шагов, пожалуй, никого не обмануть, но с десяти… как знать.
— Поймите, храбрецы, мы не могли вырвать вас из-под попечительства вашего бога! Это как увезти раненного от одного князя к другому, да сказать ему: «Вот новый твой дружинный начальник, ему присягай!» Это решение вы должны принять в здравом уме и твёрдой памяти!
— Тогда помирай, боец на поле брани, — Клёст отчаянно-залихватски махнул рукой, будто шапку с головы о землю сломал. — Идёшь ворожец дружественного войска мимо раненного — проходи дальше, не искушай молодца жизнью! Хоть и на одной стороне стоят князья, а всё равно проходи. Дай соседу умереть! Зачем жить?
Безрод, закутанный до глаз в привычный уже клобук, усмехнулся. Ты гляди, парню самое место среди лицедеев. Голосом играет так, что не захочешь смеяться, хоть сомкни челюсти, хоть клюквы натрескайся, чтобы скулы свело намертво — из-за зубов вытянет. Разожмёт, вытянет и будешь ржать, чисто конь.
— А где ваш моровой? — встрял Стюжень, и Сивый, худо-бедно старика знавший, понимал, что если верховный перестанет сдерживаться, вся площадь наземь от хохота рухнет. Заразное это дело, ох заразное!
— Кто? — хизанцы мрачно переглянулись.
— Ну… этот ваш, который мор победил, — Стюжень с самым невинным видом выкатил в непоняточках колючие глаза.
— Везут… пока, — натужно выдавил старший мудрец. Всё это стремительно переставало ему нравиться. Подсадные головы тянули, ожидая знака, но какой, твою мать, знак — затопчут, слова сказать не дадут. — А что?
— Да вот, любопытствую, всё ли со мной правильно? Вишь ли, струп на щеке недавно затянулся, спросить хочу вашего счастливчика, всё ли должным образом идёт? А то, знаешь ли, мор — это тебе не шутка. Хочешь ложку поднять, а не можешь, в пот бросает. А что до рта донесёшь, через дыры в щеках выливается. Неудобно, понимаешь.
