Ледобой-3. Зов полностью

Безрод несколько мгновений ковырял взглядом землю под ногами Теньки, затем решительно и неулыбчиво мотнул головой и окатил князя полновесным взглядом с ног до головы. Тот шмыгнул носом, тяжело сглотнул и даже вперед подался, как будто под ветром стоишь — он тебя назад толкает, а ты в обраточку клонишься. Не скажу, князь, даже не спрашивай. Даже не смотри с вопросом.

— Трогайте, время не ждёт.

Двое верховых рысью вышли с княжеского двора, и редкие лоботрясы, что никак не могли победить привычку сторожить новости у теремных ворот, в одном из всадников тотчас же узнали Стюженя — поди не признай седовласого великана и его здоровенный посох, притороченный с левого лошадиного боку — второй же остался неузнанным, ведь не пронзишь взглядом тканину клобука, как ни старайся.

— Всё, умерь пыл, — верховный придушил рысь буланого, перевёл на шаг. — Город позади, и мне давно не двадцать лет.

— Чего же гнал?

— А того, — старик подмигнул, — всякий бездельник в Сторожище должен знать, что верховный ворожец отъехал по заботам первейшей важности, аж конягу с самого начала жалеть не стал. И что он при этом подумает?

— Что? — Безрод усмехнулся уголком губ.

— Что Стюжень спешит по очень важному делу, а нет теперь дела важней, чем избавление от напастей. Сам подуспокоится, других утешит. Думает о нём, босяке, старик, понял?

— Понял, — Сивый кивнул.

— А расскажи-ка ещё раз, что ты ухватил там, за межой.

Безрод пожал плечами. Надо, так надо.

— Это млеч, скорее длинный, чем коротышка.

— Как понял?

— Мечта у него — раздобыть одеяло подлиннее. Чтобы с ногами закрывало.

— Надо же! Мимо меня пролетело, да ты поймал. Ещё что?

— Недавно ранен в ногу. Всё боялся хромым остаться. Сухожилие задело.

Стюжень кивнул, добавил:

— Грезит отойти от ратных дел, земл и прикупить, сделаться купцом и гонять свои ладьи с товаром через море. Золото копит. Кто-то из дружинных ему должен, так наш с собрата пылинки сдувает: боится, что тот загнётся и не отдаст. А ещё впереди у них какое-то ратное дело, и поганца просто пополам рвёт: и денег хочет, и помереть боится. И самое смешное — не смерти боится, а того, что не получится на собственной земле погреться и на своей ладье выйти в море.

— Чужие мечты ст о ят дорого. Один грезит, умирают тысячи.

— Отыщем договязого, выйдем на второго. Золото, поди, в схроне держит, а нам бы заполучить хоть самую завалящую вещичку, что второй в руках держал, — Стюжень хищно оскалился. — А уж если золото… Держись, тварь.

— Тогда поторопимся, — Безрод кивнул вперёд. — Не дай бог, до нас помрёт.

— А сильно погоним, я помру, — старик скривился. — Но на летучую рысь согласен. Потерплю. Если грохот услышишь, не удивляйся, то мои кости гремят.

— Тогда рысью? — Сивый с вопросом поднял брови.

— Рысью, — вздохнул верховный. — Но прежде чем пугать окрестных птиц грохотом, ты скажешь мне вот что…

— Яблоко, — перебил Безрод и почти улыбнулся, — Но где взял, не скажу. На всех не хватит. Друг друга поубивают, а напасти не избудем.

Какое-то время старик изумлённо таращился на спутника, затем поджал губы и только крякнул, мотнув головой. Ловок. Нечего сказать, ловок.

— Яблоко, яблоко, — старик довольно закивал, — Я так и знал…

Шли к млечам на восток по широкой дороге, что бежала вдоль берега на некотором отдалении, не таком, впрочем, огромном, чтобы при желании не стало возможно вымахнуть на берег и окунуться в море. Взыграла бы охота. Торговля не стоит на месте и не ждёт, телеги время от времени перекладывали дорожную пыль по-иному, не часто, но и не редко, и целый день Сивый не испытывал от клобука никакого неудобства, ну едет верховой, замотанный в тканину и едет себе. Лишь на исходе дня, ближе к вечеру ехать в клобуке сделалось опасно: а просто справа в полосе нетронутого топором леса граяли вороны, и так граяли громко и хрипло, что, не сговариваясь, путники повернули коней с дороги. Ну, почти не сговариваясь, верховный кивнул направо с вопросом в глазах, а Безрод так же молча ответил. Поляну сразу за трактом и редколесье прошли верхами и только в деревьях спешились. Шагах в ста от дороги, в летучие дребезги разбив чёрный клубок воронья, верховный и Сивый остановились. Привалясь к дубку, сидит человек. Без души. Отпустил не далее как утром. По виду из воев, справа хоть и небогатая, но добротная… и клобук на голове.

— И ведь не тронули падальщики, — глухо буркнул Стюжень. — Слюной давятся, глотки граем ободрали, а не трогают.

— Нет у птиц слюны.

— Зато соплей у сопливых сопляков полон нос. Чудом стою, не скольжу.

— И волки не соблазнились, — усмехнулся Безрод. — Были, а не соблазнились.

— Клобук, — верховный показал на мертвеца.

Сивый кивнул, подобрал палку в паре шагов от себя, осторожно развёл полы тканины, что прикрывала лицо бедолаги. Какое-то время Стюжень молча смотрел, затем глухо обронил.

— Клобук теперь опасен. Примут за морового — камнями закидают и как зовут не спросят.

— Мои рубцы увидят, вообще на куски порвут.

Старик вздохнул, долго смотрел на Безрода, наконец, кивнул:

— Будешь раненым. Лицо замотаем, тканину запятнаем красным.