— Там, впереди копытом бьют события, которые хотят случиться уже сегодня, — Ужег покровительственно ей улыбнулся, подобно тому, как мудрец снисходит до объяснений высоких истин дурнорождённой, которая только и может, что пускать слюни изо рта да мычать, как корова. — Вот-вот наступит завтра, в котором меня раздавят в кровавую лепешку, а тебя ждёт судьба, которую я тебе совсем недавно расписал в красках!
Ассуна только губы поджала, да тёмными глазищами сверкнула, развернувшись к двери.
— Догоняй.
— Э-э-э, нет, краса подлунная, не так быстро. Я без помощи с места не сдвинусь.
Чернявая заскрипела зубами так, что аж на скулах заходило, а Ужег ядовито ухмылялся, отфыркивался, и с усов его летела по горнице дурнотная мокрая пыль.
— Я… позову кого-нибудь.
— Все, кого ты можешь позвать, теперь на площади. Смелее, краса, подставь плечо. Если упаду, тебе же будет хуже.
Ассуна немо, одними глазами сказала всё, что думает, при том её перекосило и рот несколько мгновений жил своей собственной жизнь — губы дрожали и тряслись, ровно у лошади. Её мало наизнанку не вывернуло от брезгливости, когда она подставила плечо и отвернулась, хотя если бы могла, просто сняла собственную голову с плеч, положила на стол, да сама себе велела бы не дышать, пока не вернётся. Ужег сгрёб чернявую под руку, перебросив правую через её шею, прижал к себе поплотнее и шепнул в самое ухо:
— К голове что-то прилипло. Убери, будь так добра. И понежнее.
— А-а-а-а-а!
Ассуна зарычала, будто её, точно степную кошку, тянут из норы за задние лапы. Одним пальцем она смахнула гадость с самой макушку колдуна и вдруг застыла, широко раскрыв глаза, и пару раз её тряхнуло, будто волна пробежала по телу, начавшись откуда-то из пупка.
— На меня смотри! — рявкнул колдун, локтевым сгибом выкрутил её голову к себе и несколько мгновений таращился на спутницу.
Её отпустило, волны тошнотной гадливости унялись, вдвоём они заковыляли к двери, и лишь раз всё едва не началось заново, когда она сослепу ступила в пустую уже бадью и едва не выкрутила ступню — нога поехала на чём-то склизком.
— Вдвоём поедете?
— Больше и не нужно, — Стюжень убеждённо кивнул.
— Уверен, что найдёте? — Отвада в сомнении теребил бороду.
— Из трёх первого раскрыли получше остальных, — старик показал руками будто яблоко разломил на две половины. — Ровно в душу ему заглянул. Совершенно поганец не искушён в ворожбе, а вот те двое — да-а-а-а…
Верховный покачал головой. Те двое плотненько знаются с ворожбой, разбуди посреди ночи — сначала ворожбой отгородятся и лишь потом сбросят одеяло. Тогда в Потусторонье последние двое прикрылись как могли, и донельзя Стюженю это напомнило послебой, когда с убитых снимают всё, что может пригодиться выжившим. Только после схватки убитых обыскивают живые, а там душегубы, словно сами выскочили из собственных тел, да перед тем забрали с собой всё, что может навести на след — имя, привычки, воспоминания, потаённые мысли, дух, в общем то, что отличает одного человека от остальных. Тот первый, дурачок, растерялся, стоял, как телок перед медведем, зубами от ужаса клацал, да коленями тряс — потроши, не хочу — а те двое да-а-а, матёрые волчищи: почти всё из самих себя утащили, и стояли туловища, ровно выпотрошенные колоды, почти пустые. Ну мясо и мясо. А ещё это сильно походило на спасение домашнего скарба из пламени пожара: второй и третий выбрасывали наружу, ровно из горящего дома, все мало-мальски ценное для следопыта — выбрасывали, а плотный мрак, чисто голодный волк, на лету хватал, рвал на куски, будто парное мясо, уносил то, что огонь не подъел. Второй дольше всего и медленнее всего избавлялся от воспоминаний о нескольких людях — семья что ли — а ещё старику на мгновение показалось, что когда ворожца-вражину настигли, поганец обрадовался и на долю мгновения упокоенно опустил было руки. А потом испугался кого-то — ошмётки того ужаса верховный мгновением позже на кулак намотал — огрызнулся, показал зубы. Соскребли тогда даже не следы воспоминаний, а тьфу… пыль. Так бывает, когда входишь в избу, оставленную хозяевами, видишь пятно на полу и понимающе улыбаешься: тут у хозяев сундук стоял, здоровенный и тяжёлый.
— Сами понимаете, мог бы — проводил с почестью, — Отвада руками развёл, — да не могу. Шум теперь меньше всего нужен. Где искать-то знаете?
— У млечей осел, — Сивый кивнул на восток, — И как бы не у лучшего моего друга в дружине.
Отвада непонимающе свёл брови на переносице.
— У Коряги.
Князь понимающе закивал.
— Увидишь, передавай здравицу. Спроси, как жена, дети.
Безрод ухмыльнулся.
— Да чего уж там. Сразу облобызаю.
— Ему твоих объятий с того раза хватило.
Отвада какое-то время молча держал повод Теньки, смотрел на Безрода искоса.
— Так и не скажешь, как стариков у смерти из лап вырвал? Который день пытаю. Имей совесть!
