— Мой как напьётся, орать на всё селение начинает, не дайте боги Прихвату донесут, — заговорила вторая, и Стюжень, к своему ужасу её взгляда не поймал: глядела куда-то в стену тем мутным взглядом, когда малого не видишь, а большое расплывается. — Орёт, мол, отчего боги так мучиться заставляют? Отчего угораздило в пахарях родиться, а не в боярах? Что мы не так делаем, отчего страдаем, будто наказаны за что-то? И вовсе это не счастье — возиться в земле. Кара божья!
— А мой давно до всего докопался, — худая почему-то всё в сторону косилась, на Сивого, — говорит, мучаемся потому что дураки. Мол, бояре умные, а мы дурни, а мудрецов никогда много не бывает. Хочешь поумнеть, повторяй за умными.
— Вы ведь не донесёте Прихвату? — заполошная положила мягкую ладошку на старикову и напряглась в ожидании ответа.
— Встала в рост — не пригибай голову, — буркнул Стюжень и кивнул Безроду, мол, выходим.
Не доели. Миски на завалинке оставили. Да и остыло уже.
— Только этого не хватало, — Стюжень всё стрелял острыми взглядами в сторону Прихватовых хором.
— Многое изменилось со времен первых летописей, — Сивый подпустил в голос ехидцы, задрал брови на лоб, — правда, верховный ворожец Стюжень?
— Бровками не балуй, повязка слезет… Ледобой, так твою разэтак,— старик в обратное брови свёл, нахлобучил на глаза. — Мне Колено повидать нужно. Колено, коленце, голова как поленце…
— А я к «моровым» наведаюсь.
Старик хотел было спросить, но Сивый опередил.
— Мы ведь по этой части. Странно было бы не расспросить.
— Доброго здоровья хозяевам! — верховный переступил порог добротного сруба на краю селения, и даже не столько на краю, сколько в отдалении. И не в черте боярского подворья, и не в селении. Как и положено ворожцу — несколько наособицу от всех.
— И тебе поздорову, Стюжень!
Колено, под стать прозвищу, к седым волосам сделался тощ и угловат, а скорее всего просто остался угловат и тощ — сто
— За стол сядешь? — Перинка, Коленова жена уже было потянулась к горке на столе, прикрытой тканиной. — Только-только сами встали, да с гостем отчего бы не повторить. Только шло бы на пользу некоторым…
— Благодарю, хозяевам, уже досыта накормили, — усмехнулся верховный. — А ты, заморыш, слушай, слушай!
— Не в коня корм, — пышнотелая Перинка обречённо махнула рукой. — Только добро переводить. Иной раз думаю, чем дичиной баловать, может просто ржи в миску подсыпать? Или овса. Как коню. Что в лоб, что по лбу. Не помрёт и ладно.
— Поговори у меня, — Колено дурашливо погрозил жене мосластым пальцем.
— А пойдём-ка пошепчемся, старинушка, — верховный кивнул на дверь, — Не взыщи, хозяйка, дела.
Та махнула, да забирай, надоел уже дома.
Солнце давно уже село, темнота объяла мир, и уж так получается, что сёстры всегда парой ходят, темнота, да тишина. Одна в чёрное покрывало со звёздами кутается, вторая — в покров из стрёкота кузнечиков, редкий петушиный крик, одинокое ржание, да вышивку из собачьего лая тут и там.
— Что-то срочное?
— Мор идёт, Колено, срочнее некуда. Сам понимаешь.
— К нам проездом или как?
— Стар я «или как» ездить, — усмехнулся Стюжень. — Дело к тебе.
— Ну…
— Сведи в летописную… Да, сейчас.
Колено аж в затылке поскрёб, а на тебе, тишина, на покрывало паутину из скрежета.
— Слушай, Колено, овсом не хрустишь, а чешешься, как конь. Что-то не так?
— Да что с летописной может быть не так? Летопись я веду, списки, что ты из Сторожища прислал, храню как положено.
Верховный нетерпеливо фыркнул. Давай-давай, шевели мослами, время не ждёт. Только светоч прихвати…
— Пришли. Входи.
— Ты придумал?
— А то! В низинке нельзя — Бруйка разливается, свитки попортит. У Прихвата на подворье тоже нельзя, дружинные напьются, спалят за здорово живёшь. Вон давеча сараюшку дотла сожгли. В селении… тоже не мёд, в лесу опять же не спрячешь — в иной год присушит, и ну пошли пожары волнами. А тут старая выработка, кругом камень. Высоко опять же. Сухо. Не горит.
