Стюжень уже не слушал: зубы сцепил, веки смежил, а зуд по телу раскачался такой, чисто штормовые валы на море. Едва глаза не лопались, хоть пальцы сунь в глазницы да дери ногтями во все стороны, язык мало кнутом во рту не хлопает, ещё чуть — в узлы совьётся, и в ушах зазвенело, ровно в голове молотобоец по наковальне застучал. И огонь… огонь внутри восстал, беснуется, с-с-сволота, через рот и нос наружу рвётся, а тут свитки, тут рта не раскрывай. Нельзя. Даже палец резать не пришлось — оступился на ступенях, встретил землю ладонью и рассек об острый каменный скол. Усмехнулся и там же на ступенях полез в суму, за порошком. Понеслось…
Ровно в тёмную тканину с головой замотали, ни зги не видать. Нет здесь в подземелье ни светоча в руке Колена, ни самого Колена, ни Стюженя, а есть только черная холстина, на которой серебристыми резками человек очерчен. Подошёл к полкам со свитками, каждый взял в руки, развернул, какое-то время поедал глазами. Свитки, что подревнее, сияют, ровно солнечные блики на чистом льду, которые посвежее — белёсыми кляксами пятнают непроглядную темень, и ведь двигается, подлец, безошибочно, от старых к новым…
— Здоров ли?
Колено в руку вцепился так, что поди пойми, то ли поддержать хочет, то ли самого ветром сдуло — ухватился, чтобы не упасть. Стюжень веки раздёрнул, проморгался, головой тряхнул.
— Да что-то закачало. Я, видишь ли, после болячки. Потряхивает. Дай-ка шею, обопрусь.
А когда Колено головой подлез верховному под руку, и сам угнездил шею в сгиб Стюженева локтя, ему вдруг на мгновение показалось, будто этот бугай натравил на него исполинскую прищепку, вроде тех, которыми бабы порты на верёвках сушат. Шею сдавило, подхватило под челюсть с двух сторон и самого вздёрнуло на вес, чуть голову не оторвало. Но уж перекосило точно. И в глазах потемнело.
— Спрашиваю один раз, начнёшь врать, шею сверну. Кого сюда водил?
— Да никого! Ополоумел что ли…
Колено захрипел. В кои веки ноги выпрямил, на носки встал, даже спину разогнул. Глаза округлил, рот раззявил.
— Держи светоч, не вздумай уронить. Мне ещё по ступеням наверх топать.
«Мне ещё по ступеням наверх топать». Мне, а не нам. Колено плохо соображал, свету было мало, а как шею стиснули, стало ещё меньше, но по лицу Стюженя, белому от ярости, он читал так явственно, будто стояли оба на залитом солнцем лугу в самый полдень. Вот верховный стянул губы в узкую полоску, свёл брови вместе, глаза укатил куда-то под седые веники, и бедолага с ужасом замер — сейчас в шею прилетит чудовищный рывок, против которого теперешняя прищепка покажется просто дружеским объятием, раздастся хруст, и жизнь ворожца по имени Колено оборвётся без всяких ворожских штук, вроде насланных болячек или заговорённой межи.
— Стой! Был один, — прохрипел Колено.
Стюжень вернул глаза на место, смотрел молча и сурово, носками угловатый ворожец нащупал землю.
— Приезжал один из Сторожища. Сказал, мол, нужно свитки посмотреть. Дескать, всем миром ищете по свиткам заповедь Успея и Ратника кузнецам касательно девицы-Огневицы. Ну, как в меч запускать, как мечи заговаривать и всякое такое. Мол, разночтение какое-то…
Верховный свободной лапищей обхватил руку Колена со светочем, приподнял, и если могут глаза человека дрожать, в неровном свете тряского пламенька глаза местного ворожца именно что дрожали: зрачки быстро-быстро прыгали туда-сюда, и Стюжень буквально шкурой чувствовал на себе взгляд перепуганного собрата — будто махонькая пичуга по лицу скачет: брови, глаза, рот, нос.
— Ты ведь заподозрил, что с ним не всё чисто…
— Подпоил, тварёныш. Выпили мы крепко.
— С Прихватом он встречался?
— Да. Аккурат после летописной.
Старик разомкнул замок, и Колено с хлипом облегчения сполз по стене наземь, только светоч звякнул на камне.
— Вставай. Пошли.
Но едва бедолага, скрипя и кряхтя, поднялся и вернул «колено» в ноги, руки, во взгляд, Стюжень огромной лапищей легонько припечатал его к стене и, жутко улыбаясь, прошептал:
— Узнаю про заговор межи для пахарей, шкуру сдеру и присыплю солью. Тебе не Прихват голова, а я. Только сунься туда, пьянчук!
Безрод вернулся позже Стюженя. Обоих определили на ночь в гостевом тереме, рядом с боярскими хоромами.
— А ты не сильно весел.
Сивый пожал плечами, опустился на ложницу, сбросил сапоги.
— Всем селением веселили, да я не поддался. Суровый же парняга. Понимать надо.
Верховный мрачно улыбнулся.
— Завтра расскажешь. С утра в дорогу.
Безроду снилось и вовсе несусветное, будто Верна сидит у бабки Ясны и в сердцах тискает головной плат. Старуха распекает благоверную, а та отсверкивает зелёными глазами в ответ, и воздух языком мутит:
— Иной раз смотрит и будто в никуда глядит. Знаю ведь — таит что-то, скрывает, молчит, как сыч! Хочу спросить, да будто кто-то булыжником язык привалил, с места не могу сдвинуть! Сама молчу как рыба.
— То, что твой не из болтунов, ты всегда знала. Чего удивляешься? Как женихались, напомнить? Про серпяной скол историю рассказать?
Верна хмуро увела взгляд на свод, запрокинула голову, подозрительно всхлипнула.
