Старик набрал полные щеки воздуха, подержался хомяком какое-то время и с шумом «сдулся», качая головой.
— Говори уж, — Сивый усмехнулся. — Хотя… могу и сам. За тебя.
— Ну-ка, ну-ка, интересно даже!
— Он не помнит, что натворил! — Безрод свёл брови на переносице, в притворном испуге закрыл рот ладонью. — Уму непостижимо, что парень мог наворотить! А может это он людей душегубит? Я к нему спиной, а Сивый и есть наш злодей⁉
Стюжень какое-то время изумлённо таращился на Безрода, затем расхохотался и весь сумрак, всю мрачую тревогу тем смехом с лица унесло.
— Тебя кто лицедеить научил? Кривляешься, как скоморох на торгу! А ведь был бука букой.
— Кто научил, дома сидит, с детьми нянчится.
— Если по совести, я той межи отловить не могу, — старик посерьёзнел, пристально глядя на Безрода, покачал головой. — Здесь у тебя обычные глаза, а тут уже белые. А ведь всего-то на мгновение отвернулся! Смотрю и чую — проваливаюсь! Ровно под ногами разверзлось. Хочу взглядом за глаза зацепиться — сбрасываешь, ровно на обрыве вишу, а ты пальцы по-одному отрываешь.
Сивый пожал плечами, отвернулся. Ведь не сбросил же! Впрочем, ночью легко отделался, быстро в память да рассудок вошёл. Не как в прошлые разы, когда день да ночь пластом лежал. Так ведь и упоросячил всего троих, остальные будут жить. И кто бы знал, как боязно всякий раз открывать глаза. Будто не было тебя долгие годы, вернулся из чужедальних краёв, стоишь перед дверью, отворить не решаешься. Вдруг отворишь, а на тебя дохнёт затхлостью запустения да тленом, и выяснится, что через одного погибли, умерли? Только в жизни выйдет ещё страшнее и жутче: не погибли и умерли, а пали от твоей руки, и последнее что видели в жизни — белые глаза с мёртвым зрачком. Если такое случится, хорошо бы кровь лакать не стал, чисто зверь, морду в крови не испачкал. А в общем… всё как всегда, всей-то жизни между рождением и смертью, что успел — то успел.
— Значит нужно успеть.
— Ты это о чём?
— О своём.
Стюжень какое-то время молча смотрел на Безрода, потом согласно кивнул.
— Правильно несёшь, босяк. Нужно успеть. И давай-ка сюда рожу, замотаем. Граница с млечами недалеко, выезжаем на тракт, и пугливые обмороки на дороге — последнее, что нам нужно.
Мор изменил мир. Деревни и селения, города и городки. Не стало прежнего беззаботного раздолбайства на воротах, когда стражник на что-то прикрывал глаза, на что-то глядел в оба глаза, но при том медяк-другой совершенно случайно закатывался ему в мошну. В прошлом осталось то странное чувство, когда стоя перед въездными воротами небольшого городка, трудно было отделаться от сомнений, то ли в махонький городок въезжаешь, то ли в большое селение — грязь на улице одинакова что там, что там, и вся-то разница в стене да воротах. Теперь сделалось яснее ясного: ты перед городскими воротами, которые могут ощетиниться копьями, если что-то покажется подозрительным привратной страже с несонными, колючими глазами. Ворота могут даже захлопнуться перед самым носом, и неприступная для тебя пахаря-торговца-рукодела окружная стена согласится укрыть лишь тенью, причём только снаружи, но никак не собою изнутри в случае опасности.
— А что у него под повязкой?
— Лихие подрезали. Опасно тут у вас.
— Тут ты прав, старик, — кривоногий, кривобокий стражник вразвалочку обошёл Безрода на Теньке. — Опасно стало. Ходят-бродят всякие. Давеча вот моровой хотел проскочить. У него под тряпками язвы со сливу, а он раненым прикидывается, в город ломится.
Стюжень поманил стражника пальцем, и едва тот опасливо подошёл, кивнул на сапог Сивого.
— Моровой в седле день не продержится.
Кривобокий хмыкнул, большим пальцем в рукавице провёл по пыльному сапогу Безрода. В закатном солнце от подъема к мыску убежала тонкая, волнистая синяя змейка.
— Мор — страшная штука, — кивнул кривоногий. — Злой наговор — жуткая вещь. А уж моровой под злым наговором…
Закатил глаза, многозначительно покачал головой, мол, додумывай сам. Верховный усмехнулся.
— Выходит, не убедил. Так и быть, но только сам. Сам!
— Что сам? — высокий лоб кривобокого да кривоногого расчертили три глубокие морщины.
— Проверяй сам, — Стюжень кивнул на Безрода. — Кровка подсохла, повязка присохла, давай, отдирай. Но предупреждаю, парень он горячий, а на суде покажу, что ты взялся раненного терзать.
— На каком суде?
— На том самом. Дети есть?
— У кого?
— У тебя.
— Двое, — кривоногий переглянулся с остальными стражниками, взиравшими на действо у ворот так же недоумённо.
— Ну, два-то рубля у нас всяко найдутся, — Стюжень махнул рукой и расхохотался.
— Какие два рубля?
— Которые за тебя битого назначат.
Сивый перегнулся в седле, подставил лицо, и когда стражник опасливо сделал шаг навстречу, отчётливо буркнул:
— Боком давно крив?
— Что?
— Спрашиваю, давно тебя скривило? Могу поправить.
— Поправишь?
— Вдарю в обраточку. Повернись-ка другим боком. Только резко холстину не дери. Перестараешься, боюсь, прибью сгоряча.
— Нас вообще-то шестеро на воротах, — кривой кивнул за спину, постарался приосаниться.
