Ледобой-3. Зов полностью

Вот гуляешь во всю ширь, аж душа развернулась, теперь ты князь вселенной и весь мир у твоих ног — вон он, корчится, глаза кровью налиты, взгляд безумен, волосы на кулак намотаны, слюни до полу — но кто-то подрисовывает вселенной парочку совершенно неожиданных здесь лиц, и сам собой стекленеет взгляд, язык вязнет, челюсть отвисает. Тот, из Сторожища, с порубленной рожей — откуда он тут взялся? — бережно, даже нежно кладёт из-за спины ладонь Сбитк у на горло, р-р-р-аз, и за короткое мгновение жизни в проверенном, верном подельнике становится меньше, чем в этих двух кобылках, заезженных мало не вусмерть. У Сбитк а нет больше глотки, раскрытая рана зияет, хрипит и булькает красным, кровь хлещет рекой. Эта дура внизу даже не поняла, что из парня просто вырван шмат мяса, и где-то там, в глубине обнажённой плоти Прихвату белёсо подмигнул хребет подручного. Гудку, справа от себя, охранник Стюженя молниеносно располовинил голову: просто, не глядя, отмахнул мечом, и полголовы, аккурат от середины носа к темени, медленно съехало и шмякнулось оземь. И ведь рухнул Гудок не сразу, счёт или два торжествующий рёв ещё выходил из него, как воздух из меховых гуслей. Зыку Стюженев охранник без затей приложил сапогом, Прихват разок видел такое, только тогда на подворье дурня Двагорошка приложил дружинный мерин. Зыку, ровно из-под того мерина, унесло в стену, он даже отпустить Рыбкину титьку не успел, так и потащил за собой. С таким полнотелым глухим звуком всё внутри превращается в кашу: рёбер как таковых, скорее всего, больше нет, и, наверное, для Зыки всё кончено. Полынь, кончая, встряхнуться так и не смог — его как раз ломать начало в сладостных корчах: он бешено вращал глазами, его подламывало в коленях, но выбраться изо рта этой шалавы парняга не смог. Да и не успел бы, слишком быстро всё случилось. Синяя Рубаха, мерзко улыбаясь, ловко срезал ему всё хозяйство: быстрее, чем стрела летит, просто положил меч долом на голову этой корове, прямо на макушку, и сунул вперёд и вниз. Дуре мигом залило глаза, и ещё какое-то время она ничего не понимала, пока не дошло — свободна, можно выплюнуть мерзость и спокойно дышать. Быстро… боги, как же быстро всё это стряслось, Прихват даже спохватиться не успел. Плошик дёрнулся было с вставать ложницы, но булыжник величиной с голову ребенка, брошенный старым, седым бугаём, раскурочил ему нижнюю челюсть и выбил память к такой-то матери. А Сорочана Синяя Рубаха просто и без затей изувечил: в чудовищной хватке раздробил, смял в кашу, выкрутил в разные стороны пальцы, сломал руки в запястьях и до хруста выкрутил в локтях и плечах, и, наверное, даже бесчувственным камням вокруг сделалось ясно, что больше никогда Сорочан в руки ничего не возьмёт. Ничего и никогда.

— Порты надень, — Стюжень, тяжеловесно ступая, прошёл к боярину, влупил такую пощёчину, что тот улетел на ложницу к беспамятному Плошику, а старик рывком сдёрнул с Рыбки рухнувшего на нее Сбитка.

— У него глаза… — только и повторял Прихват, показывая пальцем на Безрода, — У него глаза…

Сивый отпустил то, что осталось от Сорочана, и когда изжёванное тело плашмя рухнуло на каменный пол, Прихвата и самого вывернуло наизнанку — вот дрючил ты девчонок с самой ночи, весь поизвёлся на этом деле аж до коленной дрожи, но вдруг появляется некто с мерзейшей ухмылкой на устах, и оказывается, что глаза тоже можно изнасиловать, как девку. За два с половиной счёта некто с окровавленной повязкой на лице отгреховодил твои зенки так, что тебя и самого выкрутило наизнанку, как после гнилой жратвы. Выкрутило и выскоблило дочиста. Глядишь на дурашливо приоткрытый рот Сорочана, вываленный язык, губы, насмешкою судьбы разведенные в подобие улыбки, таращишься на руки, выкрученные и заломанные, точно выжатое белье, и будто в тебе самом лопаются сухожилия, трещат суставные сумки, от хруста сворачиваются уши, а боль огнём полощется перед глазами и надувает сердце, точно просмолённый мех. И не сразу находишь светлые до одури глаза среди белых тряпок… а-а-а, вот они, просто темный зрачок не с первого раза отличаешь от тёмных пятен крови на лице, но при всём этом с одного взгляда делается яснее ясного — Синяя Рубаха зол. И не просто зол, его разрывают на части такие исполинские силы, что даже повязку на лице сдувает, как зажившийся осенний лист. Кончик льняной тканины задрожал, чисто на ветру, и перепуганным ужиком пополз вон с лица, оборот за оборотом. Прихват, словно зачарованная мышь перед змеёй, смотрел с раскрытым ртом, как светлоглазого бойца Стюженя колотит, чисто коня, после купания, тканина сползает, точно маслом мазанная, и под полосой ткани проступает жуткая ухмылка, очерченная с обеих сторон белёсыми рубцами, памятными аж до холодка внутри.

— Это… — боярин подавился собственной догадкой, лишь рукой тряс, показывая на Безрода.