Теперь, при свете пожарища Безрод и мореход хорошо разглядели друг друга. Наёмника передёрнуло, ровно озноб тряхнул в паре шагов от громадного костра. Пламя ревело, терзаемое дерево трещало, но хруст бедренной кости Чёрного сделался слышен более чем явственно, а обломки костей зловещим заклинанием развело безжалостнее, чем четвертины полена под колуном. Двумя острыми сколами они порвали плоть и вылезли наружу.
Лицо кормчего превратилось в жуткую личину, и даже под ярким кострищным светом он казался бледнее, чем просто белый. Сивый быстро положил руку умирающему на лоб. Тот замер, его отпустила тряска, и даже взгляд немного прояснился.
— Держи руку, босота, держи, не убирай! — Стюжень низко склонился над Чёрным, практически лег ухом ему на рот и замер.
Невесомый вдох развел лёгкие кормщика, выдох успокоил и опустил грудь, и едва старик, отпрянув, кивнул, Сивый рассек сердце «золотого нашего».
— Не сказать, что я узнал о человеке что-то новое, но отчего-то мне кажется, что выберемся мы из этого дерьма не скоро. И не все.
— Ходу, — Сивый вынул меч, отёр лезвие. — Становится жарко, а я, как выяснилось, парень хладнокровный.
Хищное заклинание ещё терзало и рвало тёплое тело, но жизни в нём больше не было. Чёрный судорожно взмахивал руками, трясся, выделывал плясовые коленца, в какое-то мгновение начал строить рожи и показал язык, но когда пошли трещать кости черепа, язык мореход себе перекусил с громким щелчком зубов, ни на миг не перестав дурашливо улыбаться. Последними закрылись глаза, вернее просто перестали быть: надбровные дуги и скулы с глазными яблоками сделали то же, что челюсти с языком — просто с треском сомкнулись и с громким влажным хлюпом раздавили к Злобложьей матери. Это верховный услышал даже сквозь треск пламени на ладье, и старика передёрнуло.
Тиши мыши неслись по земляному пригорку над песчаным берегом, поравнявшись со строем чёрных, даже дышали через раз, лишь бы не услышал вожатый со светочем, только бы не всполошился. Пара лодей за это время отошла, где-то в море висели два одиноких мачтовых огня, ровно светлячки от стаи отбились.
— Все, пришли, — шепнул Безрод и молча обхватил руку старика. — Там прямо дом Косарика.
— Вроде тихо?
— Перевернули дом вверх дном, никого не нашли, да и убыли восвояси.
— И всё равно, босяк, тишком да молчком. На перестрел, как пить, дать чёрных обогнали. А им ещё в пригорок топать.
— Я скоро.
Сивый, ровно тень, мало не по земле выстлался до самого тына. Только бы Тенька не учуял, да шум не поднял. К счастью ветер дует от города. Увидели уже полыхающую ладью на берегу, или на самом деле, как сказал, тот, со светочем, в эту сторону стража и носа не кажет? Может и не кажет, но уж точно не десятый сон сейчас досматривает — вон, только что со двора вышли. Каждый миг жди крика: «Пожар! К Оружию!». Во всяком случае на пристани, как пить дать, снаряжают ладейку для разведки. Осторожно заглянул через порушенную ограду во двор. Как раз уходили последние дозорные, раздосадованные, разозлённые, а кто-то здоровенный и плечистый, с необъятной спиной, в богато сработанном доспехе стоял прямо против светоча и мало без соли не доедал незадачливого стражника за ротозейство. Голос дружинного тяжёлый, ровно кузнечная наковальня, едкий, чисто сок молочая, летал над двором и без ножа стружку снимал с Косарика. Закрой слух, бедолага, не то встанешь поутру кривым не только на бок, но и на слух. Сивый усмехнулся. Знакомый голос, хоть и не видно лица.
—…совсем распустились тут? Я проездом, считай меня здесь быть вообще не должно, но приезжает княжеский сотник и только прилёг — на тебе! Вставай! Ровно не было у меня дня в седле!
— Я только за подмогой отлучился, — оправдывался стражник, вытянувшись, насколько позволяла искалеченная стать. — Мне бы не взять его одному.
— Да уж вижу, курносый, — воевода усмехнулся, и Безрод будто вьяве увидел, как здоровяк смерил кривого презрительным взглядом. — Ты хоть представляешь, кому дал приют?
— Ну… рубцы на лице… сивый волос…
— Это самая опасная тварь на месяцы пути окрест! Я вообще удивлен, почему он не зарезал и не сожрал всех вас! Как ушёл?
— Ушли, — поправил Косарик старательно глядя куда-то в небо.
— Что значит «ушли»?
— Ну… их было двое… Сивый и ещё старик. Высокий такой, здоровенный, весь седой.
— Высокий? Здоровенный? И глядит вот так исподлобья, ровно насквозь пронзает?
Воевода-крикун даже на шаг сдал в изумлении.
— Ага. Ушли морем. Видать, лодку взяли. Следы на берегу нашли.
Здоровяк заходил по двору, что-то бормоча себе под нос, а Косарик с места не смел сойти, так и стоял вытянувшись, правда, одним боком. Получалось вовсе уж смешно — будто глядит в небо, да не прямо перед собой, а куда-то в сторону, вывернув голову.
— Стюжень-то здесь каким боком? — у самого тына пробормотал воевода. — Чтобы этот замшелый правдолюб, да с душегубом…
