Это словно капля и ветка. С голой мокрой ветки срывается прозрачная капля и падает в оседающий тяжелый, сырой снег. Сугробы тают, а в них черная полоска — полоска черных жучков, которая пронизывает волнистый слой снега, бежит вместе с ним через холмы и долины. Странное воспоминание: на десятки километров ливнем сыплются черные жучки темной теплой ночью между волнами холодов. А сейчас все превращается в ручьи талой желтой воды или в тихие желтые лужи.
Эй, Сисс!
Далекий крик. Голос как из другого мира.
Я сейчас словно капля и ветка. Не знаю почему. Но я живу.
С меня сняли обет, но я не чувствую себя свободной. Меня все-таки что-то гнетет. Не могу объяснить что.
И вдруг события, неожиданные как пожар. Мать, снова оживленная:
- Сисс, у меня к тебе будет поручение, ты сходишь после школы?
- Хорошо.
Почему теперь все стало иначе? Что они увидели? А может быть, мне это только кажется?
Она идет по маминому поручению. Вокруг все голо. Изморось, ветер. Как сегодня было в школе? Не знаю, я потеряла опору. Подбежать к ним не могу. Обет мой был мне опорой — опорой прочной, хотя и жестокой. Теперь же ее не стало, и я не знаю, как мне быть. А когда вечерний воздух пахнет весной, я совсем ничего не знаю.
Внезапно за спиной Сисс возникает человеческая фигура.
Сквозь дождь и ветер на дорогу выходит подросток — знакомый ей соседский сын. Он тепло одет, пот катится с него градом. Сисс постепенно приходит в себя от испуга.
- Это ты, Сисс,— сказал он и, как ей показалось, просиял.— Как я рад, что наконец выбрался на дорогу. Я поднимался вон по тому северному склону, а снега там по колено, вязнешь в нем, как в болоте.
Сисс ответила ему улыбкой.
- Далеко ходил?
- Очень. Но в других местах снег уже сошел. Я к реке ходил.
- К самой реке?
- Да. Она уже вскрывается.
Ей стало ясно: кто-то еще продолжает поиски, На нее накатила волна нежности.
- А на озере лед еще держится?
- Да,— ответил он односложно, словно оборвал себя.
Но Сисс хотелось знать больше.
- Он все такой же?
- Такой же.
- Но долго он, наверное, не продержится?
- Да, вода в реке сильно поднялась и поднимется еще выше. Какой он хороший, этот парень, как она ему благодарна за его тяжелый путь. Это, должно быть, видно по ее лицу.
- Гул далеко слышен,— вдруг разговорился парень: односложно он отвечал только на ее вопросы.— А лед, знаешь, даже издалека виден.
- Вот как.
- Да, и с горки тут неподалеку его тоже видно, так что если хочешь взглянуть...
- Не хочу.
Молчание. Оба хорошо понимали, что говорят о пропавшей Унн.
- Слушай, Сисс,— неожиданно произнес он с теплотой в голосе.
Что еще? — подумала она.
- Я собирался, когда встречу тебя, сказать кое-что,— начал было он и замолк. Потом неуверенно продолжал:
- Ничего теперь не поделаешь, Сисс.
Вот они, эти слова. Яснее не скажешь. Сисс не ответила.
- Подумай об этом.
Да, яснее не скажешь. Он прямо коснулся тонкой, натянутой до предела струны в ее душе, но, странное дело, она не ощущает той боли, что прежде, в ней не поднимается протест и возмущение. Напротив, его слова ей приятны.
Тихо, почти шепотом, она сказала:
- Откуда тебе это знать.
- Прости меня,— ответил он. — А у тебя ямочки,— добавил он, помолчав.
Она стояла, слегка запрокинув голову, капли дождя текли у нее по лицу, некоторые скатывались в ямочки на щеках. Она отвернулась.
Пусть он не видит, как она покраснела. Как ей радостно.
- Пока,— сказал он,— пойду домой, переоденусь.
- Пока,— ответила Сисс.
Идти им было в разные стороны. У него был свой круг друзей, далекий от ее круга. А сам он был крупный, почти взрослый парень.
Неужели все оттого, что он сказал насчет ямочек?
Да. Она знает, что, в общем, именно оттого. И значит, еще кто-то ходит по берегу реки, ищет Унн и усталый возвращается домой. Ходит в одиночку. Продолжает бессмысленные поиски, хотя тетя ее уехала. Была пора снега, была пора смерти, была пора запертой комнаты — и вдруг все это отодвинулось куда-то далеко, у тебя темнеет в глазах от радости из-за того, что какой-то парень говорит: у тебя ямочки...
По обеим сторонам дороги шагают трубачи. Ты идешь быстро-быстро, и тебе хочется, чтобы дорога не кончалась.
Но дорога кончилась, Сисс вернулась домой слишком рано, по ее лицу еще было видно: что-то случилось.
- Хорошо на дворе? — спросила мать.
- Хорошо? Ветрено, и дождь идет.
- И все же хорошо, правда?
Сисс украдкой взглянула на мать. Нет, больше ни о чем спрашивать не будет.
Мать больше ни о чем не спрашивала.
Холодные как лед молнии вылетают из всех трещин замка, бьют в пустынную землю, бьют в небо. День идет, меняется их форма, их направление, но одно остается неизменным: где бы ни находилось солнце, замок шлет молнии в его сторону. Птица, совершающая здесь свой извечный полет, рассекает их своими стальными крыльями. Проносится мимо замка, не приближаясь к тему.
Молнии ни в кого не направлены, ледяной замок просто шлет лучи из своих ломаных залов. Это — игра, которую не видит ни один человек. Люди здесь не бывают.
Замок испускает молнии, и птица еще жива.
Игра, которую никто не видит.
