Что касается Маринетти и итальянского футуризма, то общее между ним и русским футуризмом (кроме тухлых яиц, которыми русские футуристы забросали Маринетти в Москве в 1913 г.), это то, что основной круг интересов как того, так и другого в противовес пассеизму – (охранительству всяческих древностей и традиций) фиксировался на индустриальном производстве нашей эпохи. Индустриализм наиболее высокая форма организации производства. За него цепляется капитал, ибо индустриализм его орудие наживы и власти над пролетариатом. За овладение этой же индустриальной машиной ведет борьбу пролетариат. Капитал расшибает отсталые буржуазные группировки. Ему нужны квалифицированные работники спецы (он вводит рабочих в прибыли, создает для них повышенные условия существования, тейлоризует их) но ему же важно не дать своим рабам сговориться в международном масштабе и он разделяет их психологическими оградами нациолистической амбиции, он прививает им гарантирующую спокойствие мораль умеренности и покорности. Ему нужны солдаты которые будут драться. Но «великое прошлое» страны уже неубедительно, поэтому им прививается азарт драки за «великое национальное будущее», которое кроет за собою захват рынков, колоний, соседей и т. д. Так находит себе в капиталистическом обществе оправдание и применение футуризм Маринетти, кричащий о национализме и империализме.
Русскому же футуризму задания дал русский революционный пролетариат, октябрем позвавший Р. С. Ф. С. Р. к электрификации и индустриализации.
И футуризм, содействующий задаче создания людей гибких, изобретательных, бесстрашных, которым нечего терять позади, но которых впереди ждет радость мировой коммуны, не только сознательно выполняет эту задачу с октября, но и в значительной степени (пусть бессознательно), об'ективно уже ранее служил интересам рабочего класса, 1) рассеивая туман «вечного, абсолютного, пророческого, традиционалистского» в буржуазном искусстве, которым опутывались и мозги пролетариев выроставших в буржуазном обществе, и 2) утверждая протест против буржуазно-мещанского быта, морали, войны, чему свидетельство – работы Маяковского начиная с «Облака в штанах». «Война и мир» и т. д.
С вопросом о Маринетти должно быть покончено. Это враг, хотя он носит то же название – футурист. Не меньший врагрусскому футуризму, чем меньшевизм коммунизму, хотя и у тех общий лозунг – «пролетарии всех стран соединяйтесь». Вопрос не в слове, а в том, для чего и как оно применяется.
Труден был путь русского футуризма со дня его рождения. В зараженной атмосфере он родился, зараженной пищей его кормили. Но ненависть смертельная к этой атмосфере и пище, ровно как и жестокая самокритика и самопроверка сделали то, что он не стал топтаться на одном месте своих ранних достижений, а пошел вперед, движимый чувством диалектической действительности и принципом социальной целесообразности.
Но как он смеет называться пролетарским искусством?
Оговорка. Первым человеком связавшим слова «футуризм» и «пролетарский поэт» был Луначарский, который в 1918 году квалифицировал Маяковского, как изумительного пролетарского поэта. Затем т. Чужак трактовал футуризм, как пролетарское искусство. Что же касается футуристов, то они на это звание не претендовали. В самом деле можно ли сейчас говорить о пролетарском искусстве в переходный период? Нет. Сейчас только прощупываются пути, по которым можно притти к пролетарскому, а через него и коммунистическому, искусству. Сейчас можно только производить учет тех движений в области искусства, которые об'ективно нужны пролетарской революции, которые укрепляют, усиливают пролетариат, этот класс – организатор, в его великой схватке с капиталом. Только в этом плане т. Чужак называл пролетарским искусством – футуризм: в его речеорганизующей роли, в его производственном подходе к работе над словом, в его яростном протесте против потребления в заезженных литературных формах яда буржуазной отравы.
А пролет-поэты? Разве не пролетарское искусство?
Тоже еще нет. Правда у пролет-поэтов есть то, чего нет у футуристов – кровное родство с пролетарскими массами; но вся деятельность пролетпоэтов до сего времени отмечена резким влиянием буржуазного понимания искусства и его форм. Дело ведь не в том, чтобы говорить о пролетариате, а в том чтобы каждым звуком, каждым эпитетом, изгибом речи кричать о том, что новый хозяин мира, пролетариат – организатор пришел:
Искусство русского поэта-пролетария, целиком еще находящегося во власти симпатий и интересов городского ремесленничества или деревенских заскорузло-бытовых представлений, еще далеко от искусства индустриального пролетариата.
