А главное препятствие – это дуализм в восприятии действительности – психика служебных и не служебных часов, отыгрыш на культуре и быту – от политики и экономики, прекраснодушный эклектизм в трактовке горячих жизненных проблем, все то, что такой тяжелой, грузной, уныло-бездарной глыбой оседает на чердаках жизни.
Тут еще много будет всяких препятствий: ведь таить нечего – лишь первым плугом прошлась революция по целине косного окаменелого быта; да и то не электрифицированным плугом, а самодельным, на веревочках.
Тем более надо разрушить эти вновь отстроенные, из советских лесов чердаки. Через эти чердаки, через обитателей их – лежит путь к левой культуре, левому быту, организованному человеку.
ЛЕФ пользуется своей трибуной для того, чтобы дать ответ на записки, так сказать, основного порядка т.-е. мусолящиеся уже лет десять буквально на каждом митинге о футуризме.
Чтоб в тысячный раз не отвечать на эти вопросы, ЛЕФ даст на них общий ответ и будет отсылать своих оппонентов на соответствующую страницу книжки журнала.
ФУТУРИСТЫ – ШАРЛАТАНЫ-РЕКЛАМИСТЫ
Одно из древнейших обвинений. Древнее его только утверждение футуристы – кучка сумасшедших. Но последнее уже сошло со сцены. Все таки жизнь эволюционирует.
И когда журнал, «Под Знаменем Марксизма» выходит в обложке, на которой буквы разметаны взрывом, когда «Правда» монтирует лозунги и заставки разновеликими и разнопоставленными буквами, когда лингвистика и поэтика изучает заумные стихи, находя им нормальное место в органической системе языка-то сумасшествием много не докажешь.
Этот аргумент перекочевал за границу, где им кроют уже не только футуризм, но и всю пролетарскую революцию («Массовый психоз», «Красное безумие») тихие «нормальные» идиоты от эмиграции.
Но «шарлатаны-рекламисты»?
Шарлатан это тот, кто сбывает людям недоброкачественный продукт, маскируя эту недоброкачественность.
Рекламист – тот, кто беззастенчиво привлекает внимание публики к своему продукту.
«Рекламист» – относилось главным образом к двум вещам – к странной – непривычной наружности футуристов (они одевали яркие неприятные одежды, желтая кофта Маяковского, разрисовывали себе лица), а с другой стороны к утверждениям футуристов о необходимости, гениальности, великолепности стихов своих и своих единомышленников.
Это бездарности, хотящие обратить на себя внимание не великим содержанием своего творчества, но бумом, треском, ложными эфектами вокруг своей деятельности!
Так кричали про футуристов.
Надо помнить, что действуя в глубоко-пассеистической (пропитанной идолопоклонническим уважением к прошлому) среде, футуристы не могли дожидаться пока их утверждения и новые формы сами, постепенно и скромно пробьют себе бреши в толще мещанского сознания. Это был слишком медленныйпуть. Кроме того «вдумчивый и вкрадчивый» шепоток скромной засамоварной беседы является слишком плохим орудием пропаганды для тех кто позвал искусство на улицы и площади.
Вопрос шел только о целесообразности приема, а отнюдь не о его этичности. О какой этике по отношению к буржуазно-интеллигентсткому мещанству можно было говорить? Чтобы заставить себя слушать, надо, чтоб уши повернулись в твою сторону, а чтоб повернулись уши, надо окликнуть.
Оклик был услышан.
Теперь вторая сторона рекламизма – оскорбление вкуса «пощечина общественному вкусу».
Ставя на дыбы укоренившиеся манеры, привычки и представления, ударяя по красивости, нежности, грациозности и прочим утехам бездельничающих мозгов, во имя прихода людей правдивого, прямого и сильного нажима, людей простых и резких оценок, – футуристы внесли этот протест в самые формы пропаганды своей группы (рекламу).
– Ты в пиджачке? Так получи по пиджачку желтой кофтой!
Нельзя? Почему нельзя?
– Вы, молодой человек, личико разрисовали, подражая природе в порядке приказа моды – подвели бровки, губки, под глазами?…
Я тоже загримируюсь, но по другому – по всему лицу разводы пущу.
– Нельзя? Почему? Тоже кожа и тоже краска.
– Вы, кавалер, букетик в петличку? А я столовую ложку деревянную туда же. Вы цветочек в кармашек, а я его же в брючную петельку. Почему вы орете молодой человек?
Таких оскорблений, как оскорбление моды, общепринятого, общеустановленного, солидного – не могла вынести обывательская душа. Добро бы она соглашалась – «нехай балуются». Нет. Вставала на дыбы, била копытами и визжала как живой окорок.
Это было траншеей, которую на фронте искусства и материального быта футуристы провели между собою и обывателем. И провели с небывалой еще в истории культуры резкостью. Эта «реклама» сразу же поставила футуристов вне закона. И до сих пор есть любители, священный пиджак которых был когда-то оскорблен желтой кофтой, и которые не прочь вытащить эту желтую кофту из комода истории и пред'явить ее как вещественное доказательство «футуристических безобразий», забывая что эта желтая кофта, выросшая уже в огромный символ протеста против обывательского фетишизма, должна быть наготове в любом вопросе, в любой точке социального строительства.
