— Дело не во всаднике, — говорит она, глядя на меня с болью в глазах. — Дело не только в нем, — поправляет она себя. — Дело в том, что наш союз, наш ребенок, должен быть принесен в жертву демону. Ты сам сказал, что это антихрист. Я не собираюсь рожать антихриста. Ты ведь понимаешь это?
Несмотря на серьезность ситуации, я не могу сдержать улыбку от того, как нелепо это звучит.
— Ох, понимаю, — говорю я, отпуская ее. — Я сам не слишком горю желанием стать отцом антихриста, и никогда не думал, что буду произносить эту фразу. Но если у тебя менструация, ты не сможешь забеременеть. Такова природа, — я замираю, чувствуя, как во мне вспыхивает пьянящее, собственническое желание обладать ею. — А что еще присуще природе, так это потребность брать свое. И ты все еще моя, Кэт, что бы там ни говорили другие. Ты моя, да?
Она кивает.
— Тогда ложись на сено, задери платье и раздвинь ноги.
Ее голубые глаза слегка расширяются, когда она смотрит на меня, и я не уверен, как она воспримет приказы. Когда-то ей это нравилось. Ей нравится, когда приказывает Крейн.
С дрожащим выдохом она откидывается на сено.
Повинуется мне.
Порочный трепет пробегает по моему телу, появляется ощущение власти, которого я так жаждал. Иметь всадника внутри — это одно, а заставить Кэт повиноваться мне, и только мне, — совсем другое.
Она подчиняется.
Я встаю на колени и обхожу ее.
— Ты сказала, что невинность не приносит пользы. Тогда покажи мне, какой плохой ты можешь быть, — я кладу руки ей на икры, раздвигая ноги. — Подними юбку, — говорю. — Или я сделаю это за тебя.
— Там кровь, — протестует она.
— Четыре года назад тоже была кровь, — напоминаю я, засовывая руки ей под подол и проводя ими по прохладной коже ее икр. На ней нет чулок, и даже это кажется незаконным.
— На мне даже нет… — начинает она, прикрывая глаза рукой, как будто ей невыносимо на меня смотреть. — У меня закончилась одежда, так что я не… просто…
Должен признаться, я никогда не был с женщиной, когда у нее были месячные, поэтому меня притягивает запретное представление об этом, возможность стать свидетелем чего-то настолько личного, секретного и откровенного. Это заводит меня сильнее всего.
Но Кэт слишком застенчива, чтобы что-то делать, поэтому я задираю юбку.
На ней вообще нет белья, вокруг ее промежности слабые красные мазки на внутренней стороне мягких бедер, и это чертовски красивое зрелище.
— У тебя почти не идет кровь, — заверяю я ее, и мой голос звучит хрипло от желания. — Это ничто по сравнению с ритуалом.
— Я не хочу, чтобы ты считал меня грязной, — протестует она. — Я принимала ванну утром, я…
Прежде чем она успевает закончить фразу, я засовываю свое лицо ей между ног.
— Бром! — выдыхает она, но я просто хватаю ее за бедра и прижимаю к себе. Я ощущаю вкус крови на языке, смешанный с ароматом мыла и ее собственным вкусом. Это действует как эликсир, как волшебство, по мне распространяется жар, кожа становится горячей, а член таким твердым.
Я без ума от нее.
И ей это нравится.
Ее руки зарываются в мои волосы, крепко сжимая их, бедра приподнимаются навстречу моим губам и языку, и я знаю, что в глубине души она ничем не отличается от меня. Ей нравится когда наши первобытные инстинкты берут верх, и мы превращаемся в трахающихся животных, потому что не знаем, что еще есть на свете.
Она как я.
Мы — одно целое.
— Не останавливайся, — кричит она, прижимаясь спиной к сену, и я прикусываю зубами ее клитор, она дергается и извивается, тяжело дыша, постанывая, и я сам подчиняюсь темному желанию, которое душит меня.
Я пожираю ее, мокрый и грязный, всасываю ее кровь и возбуждение. Чувствую, как она балансирует на грани, потом срывается, испуская поток ругательств, отчего я улыбаюсь, глядя на нее.
Она кончает жестко и громко, ее бедра трясутся и сжимают мою голову, тело бьется в конвульсиях, и я никогда раньше не видел такого грубого и примитивного зрелища.
Она так чертовски красива.
А я так чертовски возбужден.
— О боже, — всхлипывает она, когда я отстраняюсь. — Если бы во мне еще оставалась хоть капля невинности…
— В тебе не осталось невинности, Кэт, — хриплю я, стягивая брюки и вынимая член, накрывая ее своим телом, одной рукой удерживая ее руки над головой. — Я выжал все до последней капли.
Она смотрит на меня дикими, голодными глазами.
— Тебе это нравится, да? — выдыхаю я, когда она приподнимает бедра, и направляю головку члена в ее влагалище, стиснув зубы и сдерживаясь. — Тебе нравится, что ты грязная, извращенная, нечистая. Такая же язычница, как я.
Она с трудом сглатывает, кивает, снова двигает бедрами.
— Нравится, когда я называю тебя блудницей, говорю, какая ты плохая, грязная? Ты не дождешься от меня похвалы, маленькая негодница.
Выражение ее лица становится нежным, на губах появляется намек на улыбку, словно она рада грешить.
— Ты слишком много болтаешь, — говорит она.
Мои глаза расширяются от удивления, прежде чем я отпускаю ее руки и издаю низкий рык, погружая в нее свой член на всю длину.
