– Нет, Александр, это чувство придает тебе силы. Ты не можешь быть слабым. Я полагаю, все дело в яблоке…
Ахматов недоуменно отстранился от стекла и растерянно оглянулся.
– В яблоке?!
– Да, в яблоке,– грустно улыбнулся Билл и задумчиво погладил свой подбородок.– Ты разве не слышал легенду о яблоке?
Алекс сдвинул брови: неожиданный странный поворот в беседе вывел из охвативших его тяжелых переживаний.
– Я знаю о таком не понаслышке, сынок,– продолжил Билл тоскливо-печальным голосом.– Прошло уже семнадцать лет, как я потерял Лизу. Но по сей день каждое воскресенье я посещаю ее могилу… В доме остался ее запах, я не переставлял мебель, не менял даже вышедшие из строя приборы. Все, к чему она прикасалась, – свято для меня, хранит тепло ее рук. Раз в год, в Рождество, я неожиданно заболеваю. Мои ноги и руки слабеют, голова тяжелеет, я ни на что не способен – слаб и уязвим. Этот день мы всегда проводили особенно. Наедине. На побережье… Я даже не переехал в Вашингтон, потому что не смогу забрать с собою дом, в котором она жила…
Билл часто заморгал и протер влажные глаза пальцами. Потом внимательно посмотрел в глаза Алекса.
– Это не любовь, не страсть, не сумасшествие… Это воздух для дыхания, это вода для жизни, это зрение, слух, осязание… Это то, без чего ты не сможешь жить, лишь раз взглянув в ее глаза. Именно в ее, и больше ничьи…
– Я не успел заметить, когда она проникла в мои мысли. Как будто все происходило без моего ведома,– смятенно произнес Алекс.
– Ты хочешь избавиться от этого чувства?– серьезно спросил Билл.
– Оно доставляет мне много хлопот…
Алекс замолчал. Нет. Это были не те слова. Его мысли и чувства спутались в такой клубок противоречивых ощущений, что трудно было определить, что являлось главной причиной его беспокойства. София не висела у него на шее, не претендовала на особое внимание, наоборот, упорно и воинственно отвергала его ухаживания. Возможно, он был недостаточно откровенен с ней?
– Я не понимаю себя. Мне хочется владеть своими мыслями, собой, но и сознание существования этой девушки в моей жизни дает мне такой заряд энергии. Я словно становлюсь беспечным мальчишкой. Только во что может вылиться моя беспечность?
– Не все в жизни поддается контролю. Я всегда учил вас этому. Агенты не бесчувственные машины. Мы все – люди со своими слабостями. Главное – понимать, в чем твоя сила.
– К сожалению, это может отразиться на операции, на моей работе в АМБ. Боюсь, что могу отнестись слишком субъективно к некоторым нюансам. Например, я уже уверен в том, что не смогу остаться в стороне, если на приеме у Мэдисон возникнут проблемы. Я боюсь безотчетных, безоглядных действий. Если бы я был простым служащим, а не агентом…
– Это облегчило бы тебе жизнь?– усмехнулся Билл.
Алекс недоуменно сдвинул брови и, глядя на Макстейна, засомневался в своих последних словах.
– Ты привык к четким принципиальным действиям. Все, что ты делал, никогда не вызывало сомнений в качестве результата. Но вот возникло что-то, чего ты никогда не ощущал, что проникло слишком глубоко в мысли, что изменило твое отношение к миру, твое отношение к себе, и ты впал в панику? Это несерьезно, сынок.
– Если бы это было возможно, лучше бы я работал в Вашингтоне или в Европе.
– Хочешь сбежать?
– Я был бы более полезен,– сказал Алекс, понимая, что теперь бессмысленно желать чего-то другого.
Макстейн усмехнулся, пожевал нижнюю губу и, углубившись в собственные ощущения и мысли, проговорил:
– Знаешь, что я тебе скажу? Никогда не произносил этого вслух, но сейчас скажу. Мир не меняется. Он всегда будет таким, какой есть. Политика всегда будет политикой, люди всегда будут гибнуть по чьей-то вине, будут войны и предательства, будут победы и успехи на разных поприщах. И когда тебя будет охватывать радость или печаль за то, что ждет тебя впереди… не верь этому! Никто и никогда не вселит в твою душу мира и покоя, кроме тебя самого. Если ты в своей жизни не поймаешь момент, который принесет тебе высшее наслаждение, удачу, счастье, вдохновение, покой, то твоя жизнь не состоялась. Ничто и никто уже не сможет исправить твою ошибку. Поэтому подумай, за что бороться? За женщину, которая может быть той самой половинкой, или за вечную гонку по вертикали. А может быть, ты найдешь способ удачно сочетать и то, и другое?!
Ахматов долго молчал. В нем словно рождались новые чувства и ощущение самого себя. Ему казалось, что он уже не тот человек, который вошел сюда час назад, и что, выйди он отсюда, это чувство не потеряется, а только усилится.
Билл помолчал вместе с Алексом, а затем, когда сам пришел в себя от грустных мыслей, покашлял и, будто не было всего этого разговора, бесстрастным тоном сказал:
– А теперь прочь лирику и настрой себя на разговор с Мэдисон. Я знаю, ты сумеешь это сделать!
Строгий тон сразу вернул Ахматова в боевую готовность.
***
