Когда он подъезжал к старой разрушенной часовне рядом с дорогой, на берегу Трие, он услышал, что бьет полночь. И тотчас зазвучал надтреснутый колокольный звон, призывающий на службу.
«Ого, – подумал мой дед, – значит, все же старую часовню Святого Христофора отремонтировали. А я даже и не заметил, когда утром проезжал мимо. Правда, я и не посмотрел в эту сторону».
Колокол продолжал звонить.
Часовня стояла как новенькая при свете луны. Внутри горели свечи, красноватые отблески освещали стекла.
Дед Шаттон спешился, привязал лошадь к ограде, которая там была, и вошел в «дом святого».
Часовня была полна народу. И весь этот народ был погружен в благоговейное молчание. Даже ни малейшего покашливания, которые всегда нарушают тишину в церкви.
Старик встал на колени недалеко от входа.
Священник был в алтаре. Церковный служка расхаживал по клиросу.
Дед сказал себе: «Во всяком случае, я не пропущу всенощную».
И он стал молиться, как и полагалось, за всех своих умерших родных.
Тем временем священник обернулся к прихожанам, чтобы благословить их. Дед обратил внимание на его странно сверкающие глаза. Удивительная вещь, эти глаза, казалось, выделили в этой толпе его, Шаттона, и замерли на нем. И вот тут-то дед почувствовал какое-то смущение.
Священник взял из дарохранительницы просфору, зажал ее между пальцами и спросил глухим голосом:
– Есть кто-нибудь, кто может причаститься?
Никто не ответил.
Священник трижды повторил свой вопрос. Та же тишина. Тогда поднялся мой дед Шаттон. Он был возмущен, что все остаются безразличными к призыву священника.
– Клянусь, господин ректор, – громко сказал он, – я исповедовался этим утром, перед тем как отправиться в дорогу, я собирался причаститься завтра, в день Рождества. Но если это вам будет приятно, я готов сейчас принять тела и крови Господа нашего Иисуса Христа.
Священник тотчас же спустился по ступеням алтаря, в то время как дед шел через толпу, чтобы преклонить колена перед оградой клироса.
– Благославляю тебя, Шаттон, – сказал священник, как только дед проглотил облатку. – Однажды рождественской ночью, когда шел такой же снег, как сейчас, я отказался пойти к умирающему, чтобы дать ему последнее причастие. Вот уже триста лет прошло с того времени. Чтобы я получил прощение, кто-нибудь из живых должен был принять причастие из моих рук. Благодарю тебя! Ты спас меня и души всех покойных, которые присутствуют здесь. До свидания, Шаттон, до свидания, до скорой встречи в раю!
И едва только он договорил эти слова, как все свечи погасли.
Дед очутился один в разрушенном здании с небом вместо крыши; он был один среди зарослей колючего кустарника и крапивы, заполонивших руины. С невероятным трудом выпутавшись из них, он оседлал свою лошадь и продолжил путь.
Вернувшись домой, он сказал жене:
– Придется тебе приготовиться к тому, что скоро ты меня потеряешь. Я уже принял свое последнее причастие. Но утешься, это причастие приведет меня прямо в рай.
Две недели спустя он умер.
В Иоаннову ночь во всех городках, деревнях, на всех хуторах Нижней Бретани разжигают
Исполнив этот обряд, толпа рассеивается.
Как только исчезают живые, собираются мертвые – мертвые, которых притягивает огонь, мертвые, которым всегда холодно, даже в самые теплые ночи июня. Они счастливы, что могут согреться у остатков тантада. Они садятся на камни, на Анаон, оставленные специально для них. И до утра они греются.
На следующее утро живые приходят к месту вчерашнего костра. Тот, чей камень перевернулся, может готовиться к смерти в течение года.
Есть обычай приходить к костру на Ивана Купалу с цветком, который именно в связи с этим зовется
И в Верхней, и в Нижней Бретани есть обычай продавать на ярмарках золу костра святого Иоанна. Кто ее купит, тот может быть уверен, что не умрет в текущем году.
Вечером перед Днем Всех Святых, в канун праздника поминовения усопших (
Люди, которые в ночь перед Днем Всех Святых ходят из дома в дом с пением «плача по усопшим», нередко ощущают на затылке холодное дыхание Анаона – души покойного, замешавшейся в толпе.
