– Приходите снова этим вечером на то же место, – ответил ей священник. – Может быть, вы узнаете то, что хотите знать.
В полночь души мертвых прошли чередой по церкви так же тихо, как накануне. Девушка смотрела на них через приоткрытую занавеску. Ее мать снова прошла последней. Она еще больше сгорбилась – вместо одного ведра она несла два; она почти сгибалась под их тяжестью, и ее лицо было темным от гнева.
На этот раз девушка не смогла удержаться и позвала мертвую:
– Матушка, матушка! Почему вы такая мрачная?
Она не успела договорить, как ее мать бросилась к ней и закричала в ярости:
– Что это со мной?! Несчастная!.. Прекратишь ли ты когда-нибудь меня оплакивать? Ты что, не видишь, что ты сделала меня в моем возрасте носильщицей воды?! Эти два ведра полны твоими слезами, и если ты с этой минуты не успокоишься, я буду принуждена тащить их до Страшного суда. Разве ты не помнишь, что нельзя оплакивать Анаон! Если души счастливы, это нарушает их блаженство; если они надеются спастись, это отдаляет их спасение; а если они прокляты, вода из глаз, которые их оплакивают, проливается на них огненным дождем, удваивая их муки и заставляя их заново раскаиваться.
Так говорила мертвая.
Когда наутро девушка передала эти слова ректору, тот спросил ее:
– И вы опять плакали, дитя мое?
– Конечно нет, и теперь я никогда не буду делать этого.
– Возвращайтесь же этим вечером снова в церковь. Я думаю, вы найдете там, чему порадоваться…
Девушка и в самом деле была обрадована, увидев свою мать теперь впереди процессии душ усопших; лицо ее было светлым, сияющим небесной радостью.
У Гриды Ленн был единственный сын, которого она обожала. Ее мечта была сделать из него священника. С этой целью она отправила его учиться в скромную семинарию в Пон-Круа. Каждое воскресенье она, чтобы увидеть сына, проделывала длинный путь из Динео в Пон-Круа, больше двенадцати лье. Однажды, когда она высаживалась из повозки у дверей семинарии, ей сообщили, что ее Ноэлик (так звали ее любимого сына) тяжело заболел и врач не надеется его спасти. Грида побелела, как папиросная бумага. Три дня и три ночи она не спала и не ела, сидя у изголовья своего ребенка. Он умер. Грида привезла его тело в Динео на собственной повозке, которой она сама и правила. Она заказала ему на кладбище прекрасное надгробие из полированного камня с длинной надписью. И с этой минуты все свое время она проводила, стоя на коленях перед могилой, и плакала, рыдала, умоляя Бога вернуть ей сына, ее бедного, дорогого мальчика.
Приходские священники пробовали утешить ее в горе. Но все их усилия были напрасны. Напрасно они ее уговаривали, внушали ей, что, не смиряясь с потерей, мы кощунствуем, оскорбляем мертвых, – ничто не помогало.
Иногда посреди рыданий она начинала напевать колыбельные, с которыми некогда укачивала Ноэлика, когда он был малышом.
В конце концов ректор отвел ее в сторону и сказал ей:
– Послушайте, Грида, это не может больше продолжаться. Вы так неистово требуете себе сына. Хорошо, ответьте мне: вам хватит смелости перенести его вид, если вы окажетесь с ним лицом к лицу?
– О! Господин ректор, – воскликнула Грида с заблестевшими глазами, – если бы вы только сумели помочь мне увидеть его, хотя бы на минутку!..
– Я вам помогу. Но вы должны мне пообещать, что будете себя вести потом как истинная христианка, послушная Божьей воле.
– Я обещаю вам все, что захотите.
Вы, конечно, понимаете, что ректор из Динео знал, что делал.
Он договорился встретиться со своей прихожанкой на кладбище, у могилы юного клирика[42] с первым ударом полуночи.
– Еще одно слово, – добавил он, – вы не только увидите сына, но даже сможете говорить с ним, и он будет с вами разговаривать. Поклянитесь мне сейчас в том, что вы исполните в точности все, что бы он ни потребовал от вас.
– Клянусь Семью скорбями Пресвятой Богородицы![43]
С первым ударом полуночи Грида пришла на встречу. Она нашла священника, читавшего при свете луны по своей черной книге. Час пробил. Священник закрыл книгу, перекрестился и трижды назвал имя Ноэлика Ленна. На третий призыв могила приоткрылась, из нее появился Ноэлик в полный рост. Он был такой же, как при жизни, если бы только не глубокая тоска на лице и не землистый цвет кожи.
– Вот ваш сын, Грида, – сказал священник.
Грида лежала, распростертая, в ожидании на земле, за кустом дрока, посаженного ею у могилы. Услышав слова священника, она поднялась и направилась к сыну, протягивая к нему руки. Но он жестом остановил ее.
– Матушка, – произнес он, – мы не должны обнимать друг друга до Страшного суда.
Он наклонился, чтобы сорвать ветку дрока.
– Вы поклялись исполнить все, что бы я ни потребовал.
– Да, это так, я поклялась.
– Возьмите эту ветку и хлестните меня изо всех сил.
Бедная женщина отступила, задохнувшись от изумления и возмущения.
– Мне хлестать тебя! Хлестать моего сына, моего горячо любимого Ноэлика! А! Нет, никогда!
Мертвый заговорил снова:
