– Несчастная! Ты приняла помощь Мауэз-ноз!
– Господи, мой Боже! У меня была такая мысль… А что теперь делать? Она сейчас принесет белье.
– Заканчивай ужинать, – ответил муж, – потом аккуратно разложи все кухонные принадлежности у очага. Главное, повесь на свое место таган. Затем вымети дом, но так, чтобы в воздухе не осталось пыли, переверни метлу и поставь в угол. Потом вымой ноги, брызни этой водой на ступени перед порогом и ложись спать. Только делай все быстро.
Фанта Лезульк’х поспешила послушаться. Она выполнила пункт за пунктом все указания мужа. Таган занял место на своем крюке, пол был выметен даже под мебелью, метла перевернута ручкой вниз, вода, которой Фанта вымыла ноги, разлита по входным ступеням.
– Все, – проговорила Фанта, запрыгнув в банк-тоссель, не раздеваясь и укрывшись одеялом.
И в это мгновение Ночная женщина постучала в дверь.
– Фанта Лезульк’х, откройте! Это я, я принесла вам ваше белье.
Фанта и ее муж затаились.
Через секунду Ночная женщина в третий раз попросила открыть ей дверь.
Та же тишина внутри дома.
И тут снаружи донесся шум поднявшегося вихря. Это разгневалась Мауэз-ноз.
– Раз христианин мне не открывает, – проревел разъяренный голос, – ты, таган, открой мне дверь!
– Я не могу, я подвешен к моему крюку! – ответил таган.
– Тогда ты, метла!
– Я не могу, меня поставили вниз головой.
– Тогда ты, вода от вымытых ног!
– Увы, посмотри, от меня осталось лишь несколько капель на ступеньках!
И сразу стих ветер. Фанта Лезульк’х услышала, как гневный голос уходит все дальше и дальше, ворча:
– Разыграли спектакль! Она может поздравить себя с тем, что нашла кого-то поученее, чем она, чтобы он преподал ей этот урок.
Я слышала этот рассказ от одного угольщика из Аргоата[47]. Он ходил из села в село, как все угольщики, продавая уголь тем, кто хотел его купить. У нас он останавливался регулярно; ему предлагали ужин и ночлег. А он, в свою очередь, рассказывал нам о своих приключениях. Бывало так, что ночь настигала его в пути, вдали от жилья. И редко в таких случаях обходилось без чего-нибудь необыкновенного.
Ночью, о которой я вам рассказывала, он оказался на песчаной равнине в Понмельвезе. Настоящая пустыня. Два лье плоскогорья без единого дерева. Ни одного склона, чтобы защититься от ветра. И вот именно той ночью ветер был дьявольский, с гор, резкий и ни на минуту не ослабевающий, который щиплет кожу до крови. Темно, хоть глаза выколи. И в довершение всех несчастий порывом ветра задуло фонарь угольщика. Он вел свою лошадь за узду, вслепую. Была бы это обычная дорога, он узнавал бы ее по канавам вдоль обочин. На этой же словно выбритой ланде он продвигался, честно сказать, только по милости Божьей.
Очень он сожалел в эти минуты, что задержался в Понмельвезе, чтобы выпить там с каменщиками, строившими новую церковь. Прибавьте к этому, что он не успел поужинать и теперь его желудок просил еды.
– Честное слово, – говорил он себе, – я охотно отдал бы два-три мешка угля за охапку соломы под любой крышей и за кусок любого хлеба.
И вдруг Бог будто услышал его молитвы. Недалеко впереди он увидел мерцающий свет – видимо, какое-то жилье. «Торговец черным хлебом» пошел прямо на него. И вскоре он оказался перед жалкой хижиной, крытой дроком, спускавшимся почти до земли.
– Эй! – крикнул он. – Откройте христианину ради Иисуса Христа, Пречистой Матери и всех святых Бретани!
Трижды он повторил свою просьбу. Трижды никто на нее не ответил.
– Однако, – подумал угольщик, – там, где горит свет, должна же быть хоть одна душа, живая или мертвая.
И, оставив перед хижиной лошадь и повозку, он пошел в обход жилища, стараясь отыскать дверь.
Он нашел ее в конце концов.
Это была мягкая соломенная решетка вроде тех, которыми закрывают чуланы саботьеров[48].
Угольщик потянул ее к себе и вошел.
Внутри – пустота: ни мебели, ни ларя, ни даже кровати. Но был, тем не менее, очаг, а в очаге горел слабый огонь, и на его бледном пламени грелась сковорода, и на этой сковороде женщина с мертвенно-бледным лицом пекла блины.
– Вашему огню не помешало бы подкрепиться, – произнес угольщик вместо приветствия. – Если бы вы согласились приютить меня до утра, я подарил бы вам мешок угля – такого сухого угля, что он загорится мигом, как пакля.
– Мне хватает моего огня, – ответила женщина, не оборачиваясь.
«Не очень любезный прием, – сказал про себя угольщик, – но, пока меня не выставят вон, клянусь, я останусь».
И он сел на землю у очага.
Женщина продолжала печь блины, не подавая и виду, что заметила его присутствие. Допекая блин, она выкладывала его лопаткой на блюдо, стоявшее рядом.
Но странная вещь! Угольщик заметил, что блюдо все время оставалось пустым, словно блины испарялись один за другим.
«О-о-о! – прошептал он про себя. – Тут что-то не так. Поостережемся!»
