Он уже начал набивать трубку, но тут он быстро сунул ее в карман куртки из козьей кожи и стал осматриваться вокруг. И тогда он увидел, что в хижине находились еще две женщины. Одна из них была занята тем, что заглатывала кость, которая сразу же выходила у нее через затылок; другая пересчитывала деньги, без конца ошибалась и начинала считать сначала.
Теперь угольщик предпочел бы снова оказаться на равнине, какой бы сильный ветер там ни дул. Но он боялся шевельнуться, чтобы не случилось беды, и сидел, затаившись, ожидая с нетерпением рассвета и первого пения петухов, чтобы поскорее унести отсюда ноги.
Когда уже в сотый раз он ругал себя за то, что ему вздумалось забраться в это логово колдуний, женщина, которая пекла блины, обернулась к нему и сказала:
– Если хотите, угощайтесь!
– Спасибо, – ответил он, – я не голоден.
Тогда та, что глотала кость, устремилась к нему и произнесла:
– Может быть, вы предпочитаете мясо? Угощайтесь!
– Спасибо, – ответил он снова, – я сыт.
Та, что считала деньги, тоже подошла к нему:
– Возьмите хотя бы деньги, чтобы покрыть ваши расходы на дорогу.
– Не нужно, – ответил угольщик, – мой уголь покрывает все, что я пью и что я ем.
И только он высказал все это, как исчезли и женщины, и хижина. Угольщик очутился на пустынной равнине – один со своей лошаденкой, которая брела мимо молодых побегов тростника рядом с ним. За горами Арре начинало светать. Угольщик увидел, что он сильно отклонился от главной дороги. Он собирался вернуться на нее, поворачивая вправо, как вдруг перед ним возник длиннобородый старик с располагающим и внушающим почтение лицом.
– Угольщик, – обратился к нему старик, – ты повел себя как умный человек.
– Вы что же, знаете, что со мной произошло?
– Я знаю все, что произошло, происходит и произойдет.
– Раз вы все знаете, не можете ли вы сказать мне, кто эти три женщины?
– Все три были порочными женщинами при жизни.
Первая пекла блины всегда только по воскресеньям.
Вторая, раздавая еду во время трапезы, оставляла все мясо себе, а людям давала только кости.
Третья обсчитывала каждого, чтобы накопить побольше денег.
Ты только что присутствовал при наказании, которое они несут в вечности.
Ты не взял от них ни блинов, ни мяса, ни денег. Ты сделал правильно. Если бы ты поступил иначе, ты бы не только не спас их, но и сам был бы осужден до скончания времен есть блины, которые пекла одна, грызть кость, которую глотала другая, и пересчитывать деньги вместе с третьей.
Это чистая правда: я знаю это от своего деда.
Он жил в то время в приходе Каван, он там взял в аренду земли вдовы прежнего мэра – ее звали Перин Жегу. Если бы Богу было угодно, чтобы никогда не подписывал он этот арендный договор! Он бы избавил от неприятностей и себя, и нас, своих внуков, и, может быть, не были бы мы теперь такими бедняками, без гроша в кармане.
Владелица этих земель в Керамене была женщиной жадной, самой скаредной и самой безжалостной из всех тех, кого сохранила человеческая память под этим благословенным солнцем. Она остригла бы коров и продала бы их шерсть, если нашелся бы на нее покупатель. Я уверена, что она пересчитала даже листья на деревьях, что росли по краям ее полей. И вот случилось так, что старую сухую ветку полусгнившего дуба сломало ветром, и мой дед велел своей жене растопить ею огонь в очаге – ветка лишь на это и годилась. Не такой уж большой грех, не правда ли? Так вот! Владелица подала на него за это в суд и заставила судей выслушать из уст своего адвоката, что дед не только сжег дерево, не имея на то никакого права, но что он, несомненно, и ветру помог его сломать.
Правосудие, как вы знаете, существует только для богатых: деду присудили значительное возмещение убытков; и он еще должен был почитать за счастье, как говорили эти господа судейские, что его избавили от тюрьмы. Это в Ланньоне с ним так обошлись. Он вернулся домой, разбитый горем. У бабушки было несколько сэкономленных экю, которые она бережно хранила за стопкой белья в шкафу. Увы! Это была всего лишь пятая часть расходов по процессу, которые надо было покрыть. Дед совсем пал духом. Он сидел в уголке на кухне, и его старуха сказала ему, чтобы подбодрить:
– Не отчаивайся так, Йанн!.. Я пойду к хозяйке. Или у этой женщины каменное сердце, или я все-таки смягчу ее своими мольбами и она хотя бы даст нам отсрочку.
– Поступай как хочешь, – ответил бедняга, – только что до надежды смягчить сердце этой женщины, то, думаю, ты скорее сотрешь своими слезами каменные ступени нашего крыльца.
Через полчаса бабушка возвратилась: она села перед мужем, с другой стороны от очага, закрыла лицо руками и разрыдалась.
– Ты еще не знаешь, Йанн, – простонала она наконец, когда смогла заговорить, – она собирается наложить арест на наше имущество.
– Я ждал этого, – коротко ответил дед.
Всю ночь они не сомкнули глаз, ни он, ни она: они видели, как уходили с торгов их лошади, их коровы, их поросята и вся их небогатая недвижимость.
