Элоди хихикнула и отвернулась, из-за чего ее личико окутал вихрь пружинящих кудряшек. Беатрис провела рукой по плечам девочки и прижала ее к себе; взгляд ее был направлен куда-то далеко, на противоположную сторону площади. Я не видел там ни одного знакомого лица, лишь жриц из местного храма, пришедших провести церемонию. Высшая жрица была одета особенно богато: струящееся одеяние с кожаным поясом, на груди – кулон с крупным кровавым рубином, в волосах – золотой венец. В руке она держала деревянный посох из двух переплетенных между собой ветвей; он возвышался над ней, будучи почти вдвое выше жрицы, и на вершине его красовался еще один кровавый рубин.
Хант появился неожиданно. Толпа разошлась, пропуская пять лошадей. Принц ехал первым и не останавливался, пока не добрался до самой середины площади; спешившись, он тут же отдал поводья подбежавшему слуге и принялся кланяться. Горожане рукоплескали ему; обаяние, которым он покорил жителей Греи, все еще оставалось для меня загадкой. Хант все не мог насытиться вниманием; он буквально слизывал с губ обожание толпы. Ариадна, ее мать и Минерва прошли вправо, встав на противоположной стороне площади; полагаю, именно их искали глаза Беатрис. Место неподалеку от них занял мужчина в красном плаще. На мгновение из-под ткани выглянула темная борода с прожилками седины; вероятно, король Дамиан.
Протрубили в рог, и принц выпрямился, напряженный, как струна. Двое огромных, жилистых мужчин – я однажды видел их на выгуле скота за городскими стенами, – старательно тащили к нему молодого бычка. Животное сопротивлялось так отчаянно, будто осознавало свою судьбу, но это едва ли кого-то волновало; подношение Богине – обязательный ритуал, пренебрегали которым лишь бедняки и глупцы.
Бой в барабан – гулкий, громкий, – и за ним – сладкое пение жриц. Их голоса завораживали, увлекая душу в танец, пока тело замирало, пораженное красотой песни. Только сейчас я заметил, что в середине площади был выложен круг, от которого по всей территории расходились лучи.
Хант, не спуская с быка глаз, медленно вытаскивал из ножен клинок. Между ними было не больше полуметра; мужчины держали животное за рога – или, скорее, то, что в будущем бы ими стало, – и запрокидывали его голову к небу. Напряжение нарастало: барабаны звучали быстрее, голоса – выше. Все взгляды были прикованы лишь к сверкающему мечу в руках принца, как вдруг музыка внезапно прекратилась. Ханту хватило мгновения, чтобы перерезать бедному животному горло и окропить его кровью выложенную камнем площадь.
В полной тишине по расходившимся от центра лучам кровь потекла к ногам всех присутствующих. Кровавое солнце осветило Грею, и высшая жрица вышла в самый его центр. Приложив рубин с медальона к глазу, она взглянула на кровавую лужу.
– Кровью окропленный благословения просит, огнем закаленный жертву приносит, – читала она церемониальную речь. – Честны ли твои чувства, муж прекрасный?
– Я прекратил распутства и блуд напрасный.
– Кровь быстро бежит – живая, алая. На вас Богиня глядит – от крови пьяная. Благословляет вас, благодарит за жертву!
– По ее лишь воле умру.
– А я – воскресну, – выкрикнула Ариадна.
Она так и не появилась в центре событий; я не знал, входило ли это в ее обязанности, но никто не высказал недовольства. Жрица нарисовала на лице Ханта несколько линий, отмечая жениха, и проследовала к Ариадне, чтобы сделать то же самое с невестой. Теперь их свадьбу невозможно было отменить; желание королей подкрепила воля Богини, а с ней спорить не смел никто. Впрочем, если Богиня в самом деле дарила бы благословение каждому, кто когда-либо забивал скот или проливал кровь, в мире не существовало бы ни одной несчастной души.
Мне казалось, что я стоял слишком далеко, чтобы до меня долетели брызги крови, но как только обряд закончился, со лба скатилась густая красная капля. Я огляделся: следы ритуала виднелись на всех, кто наблюдал зрелище из первого ряда, и я любезно предложил Элоди и Беатрис платки, что Лэсси заботливо положила в каждый карман моего наряда. До последнего держался лишь король Дамиан, но, сдавшись, и он спустил капюшон, не выдержав ощущения крови на коже; его лицо оказалось нездорового серо-синего цвета. Сначала я подумал, что его мутило от вида крови, хоть это и было бы странно, учитывая его воинскую славу. Почти сошедшие синяки заметно старили южного правителя и в значительной степени позорили.
Хант торжествующе смотрел на отца, почти не скрывая отвращения. Прежде вздрагивающий от каждого его движения, теперь принц ощущал превосходство; он высокомерно задирал подбородок, а король, напротив, прятал взгляд. Если бы ударивший Дамиана был из его подданных, тот уже давно лежал бы в змеиной яме; из жителей Греи или гостей – Хант был бы первым, кого пристыдили бы за недобросовестно организованную охрану. Вывод напрашивался сам – это дело кулаков принца. Но разве мог у запуганного мальчишки появиться повод ударить того, кто всю жизнь держал его в страхе лишиться отцовской благосклонности?
Лишь один.
