Уверенность тут же пропала с лица советника, а брови взлетели; Кидо мастерски сбивал его с толку. Если Лэндон когда-либо в самом деле доверял капитану и считал его близким другом, то сердце его, должно быть, покрыло коркой льда и сковало цепями; каждый взгляд его был тяжелее ноши, что плечи капитана могли выдержать, и Лэндон его не жалел – он с удовольствием добавлял вес.
– А то кажется, что ты обделался от испуга.
Слова Кидо выплюнул, будто те были пропитаны ядом, и советник скривился от гнева.
– Зато тебе страх неведом, да?
– Мне нечего бояться. Моя совесть чиста.
Быть может, у капитана и вправду были тайны, которые отныне находились в опасности, но ему это, казалось, было безразлично – его ранило лишь изменившееся отношение друга. Возникшее между ними напряжение, недомолвки, интриги. То, что право взглянуть на раскрытую душу Хюн Ки, которое он так старательно зарабатывал, отобрали у него в одночасье, забыв о годах преданности и искренности. Их размолвка делала капитану так больно, как наверняка не делали ссоры с женщинами, – нестерпимо, до стиснутых челюстей и дрожи в коленях. Кидо не растерял теплые чувства к давнему другу, но обида и разочарование отравляли их, убивая медленно, постепенно.
В зал, будто птица, влетела Лианна и, обменявшись парой слов с магистром, подала гостям знак занять свои места. Пальцами правой руки я сжал подлокотник стула, не зная, как иначе удержаться на месте; сбежать хотелось так сильно, будто я совершенно точно знал, что церемония кончится демонстрацией моей головы на пике. Тревожное чувство пробралось с низа живота к горлу и сдавило его, пытаясь задушить во мне остатки воли, и я закашлялся, отгоняя его прочь. Кашель разрезал воздух в полной тишине.
Спустя мгновения заиграла музыка – чарующая, как и всегда, – и все взоры обратились ко входу. Ровена в роскошном сером платье вела облаченного в белое жениха; он постоянно норовил наступить на подол королевы, но она привыкла держать лицо, и на нем не отразилось и тени недовольства. По традиции, жениха к алтарю вела его мать, невесту – ее отец, но, в силу сложившихся обстоятельств, было решено прочесть этот обычай иначе: мать Ханта хоть и была жива, но не покинула Куориан ради свадьбы сына; отец Ариадны, по воле подлых предателей, не дожил до этого дня.
Под руку с королем Дамианом невеста медленно вышагивала по усыпанному цветами полу, борясь с волнением, что запросто могло сбить ее с ног. Посеревший, пристыженный взгляд островитянина не поднимался от пола, видно, в надежде, что никто не увидит его позора; впрочем, это было вполне вероятно. Темные волосы Ариадны на фоне белого платья делали ее лицо таким выразительным, что оно притягивало взгляд, и противостоять этому было невозможно. Ее щеки горели румянцем, а губы были взволнованно приоткрыты, и весь путь до магистра она будто что-то шептала; в рое восторженных вздохов я так и не смог расслышать, что именно. Следом шла невероятно взволнованная Элоди; как и мечтала, она придерживала подол кузины, пока та не взошла на подиум.
Жениха и невесту поставили друг напротив друга – так, чтобы, произнося клятвы, они смотрели друг другу в глаза. В тех же нарядах, что и на предсвадебном балу, теперь они были окружены не тьмой, но буйством красок, и взгляды их так и норовили обратиться к залу; по большей части потому, что друг на друга смотреть было невыносимо.
– Дамы и господа, – разнесся по залу голос Рагны. – Наступил день, которого мы все так ждали. День, когда соединятся семьи правителей двух королевств. Они заключат нерушимый союз, а узы брака свяжут два любящих сердца. Ариадна из династии Уондермир и Хант из династии Гаэлит, прошу, произнесите ваши клятвы.
На мои до боли сжатые пальцы опустилась рука Минервы, и меня обдало волной пронзительного мороза.
– До глубокой старости, в нужде иль богатстве, горе иль радости, пока не проживем нашу жизнь сполна, я буду предана тебе и верна, – дрожащим голосом проговаривала Ариадна. – И свидетельница мне – луна.
– До последней капли на остром клинке, пока не потеряюсь совсем во тьме, ради тебя буду биться в каждой войне, – отчеканил в ответ Хант. – И свидетелем солнце станет мне.
Традиции любили стихосложение – тем легче передавать их из уст в уста и создавать новые, выдавая за старые. Уверен, большинство обычаев, якобы идущих испокон времен, люди выдумали одну-две сотни лет назад; они жили на свете слишком мало, чтобы кто-либо мог судить об истинном возрасте отдельных строчек.
– Ариадна, – повернулся к принцессе магистр. – Готова ли ты принять наследие чужой страны и править ею как родной?
– Готова.
Слово будто бы обрело вес и отвесило мне пощечину.
– Хант, готов ли ты пожертвовать родной страной, отдав свои силы и мудрость Грее, если ей понадобится твоя помощь?
– Готов.
Снова.
Магистр кивнул, и на щеке невесты блеснула слеза; кто-то восхищенно вздохнул, посчитав, что ее переполняло счастье.
