Дышать стало трудно, и это тоже удивило ее – потому что она даже не задумывалась, дышит ли вообще. Но сейчас в горле словно застрял какой-то комок, который не получалось сглотнуть, а в груди начало жечь. Стейнмунн открыла рот, пытаясь захватить воздух, прижала ладонь к груди. Легче не становилось.
– Прости меня, – прошептала она. Слезы душили, но чтобы смахнуть их, пришлось бы отпустить руку Роуна, а этого Стейнмунн не могла сделать. Она должна была отдать дань жертве, которую принес юный принц – хотя бы так. – Прости меня, Роун… Ты спас всех, спас мою душу. А я не смогла спасти тебя…
В памяти оживали картины далекого прошлого – настолько далекого, что Стейнмунн терялась при попытке вспомнить, когда же именно она все это видела. Когда же Пустошь была такой? Цветущей, яркой, сияющей без всякой магии? Нет, не зачарованная долина Духов, а ее родина Энедгейт. Погубленное ею же королевство.
Только ее гордыня и амбиции стали причиной, по которой Энедгейт был уничтожен, а его бесстрашные и великодушные жители превратились в уродливых гоблинов. Только из-за ее жажды абсолютной власти Духи Пустоши получили то, что хотели. А она убила отца, и была за это проклята.
Стейнмунн с изумлением осознала, что в ней еще осталось достаточно смелости, чтобы признать: все эти чудовищные злодеяния совершила именно она. Не Духи, не их прислужники, а она сама выбрала этот путь, и погубила тысячи жизней.
– Простите меня, – прошептала она, закрыв глаза и не пытаясь сдержать или вытереть слезы. Ничто уже не имело значения, кроме этой беспомощной просьбы о прощении. Но имела ли она вообще право на это прощение? Стейнмунн не знала, и пустота внутри стремительно расширялась. – Простите…
Вечность спустя словно что-то толкнуло ее, и Стейнмунн открыла глаза. И не поверила в настоящее.
Роун смотрел на нее.
Стейнмунн заморгала от неожиданности, и хотела убрать руку, но Роун не захотел отпускать ее пальцы. Бледный, слабый, но он нашел в себе силы улыбнуться ей и едва слышно произнес:
– Ты меня чуть слезами не залила.
– Она… тебя отпустила? – Стейнмунн не могла поверить своим глазам. Пустошь не щадила никого, исправно забирая плату за свои дары, и как же было поверить в то, что сейчас все по-другому?
– Видать, я даже Пустоши не по нраву пришелся, – заметил Роун с усмешкой, попытался встать, но тут же бессильно опустился на траву и закрыл глаза, переводя дыхание. Посмотрел на нее, улыбнулся устало: – Не поможешь, Великая Королева?
– Стейнмунн, – поправила она, помогла ему сесть. Роун сжал ее пальцы, вздохнул и заметил:
– Красивое имя. Так что же это, мы выжили? А где Карим? – спохватился он, начал оглядываться. – Где Айварс?
– Они уже в Вангейте, – успокоила его Стейнмунн. Она ощущала радость и печаль одновременно, и это было тяжело. Слишком тяжело для той, кто отвык что-то чувствовать за века. – Ты спас свой народ, Роун. Ты станешь великим королем.
– А, да, – с трудом вспомнил Роун, – инициация… Ты придешь? – внезапно спросил он, посмотрел на Стейнмунн с тревогой. – Ты ведь придешь? Не растаешь?
Стейнмунн не удержалась от улыбки, покачала головой:
– Не растаю. И приду.
Роун покивал, глядя куда-то вдаль. Кажется, только сейчас он начал осознавать, что случилось – и это его напугало. Принц судорожно вздохнул, сжал пальцы Стейнмунн и кинул на нее беспокойный взгляд, но ничего не спросил.
Стейнмунн его понимала. Она поднялась на ноги, улыбнулась Роуну:
– Пора возвращаться, Роун. Тебя уже заждались дома.
Стейнмунн наконец поняла, что случилось. Пустошь приняла отданную добровольно жертву – только вот желающих принести ее было трое, а потому и выжили все трое, при этом лишившись чего-то ценного для себя.
Роун без колебаний пошел на смерть ради спасения своей страны – и в качестве оплаты Пустошь взяла часть его жизни. Какую именно, Стейнмунн не знала.
Карим был готов умереть за брата, вместе с ним – Пустошь забрала и у него часть жизни.
Стейнмунн же рассталась с бессмертием и обрела надежду получить наконец покой. Но нужно было сначала приветствовать будущего короля и снять проклятие с Вангейта.
Весна в этом году пришла неожиданно, сразу и уверенно отвоевав позиции у затянувшейся зимы. Вангейт расцветал с каждым днем: зазеленели луга южнее города, тянулись к солнцу цветы и побеги растений в садах. Не ждавшие прихода весны так скоро, люди спешили использовать это время и начали работу на полях.
Дни становились все длиннее. И никогда еще Карим не ощущал такой неприязни к солнечному сиянию и птичьему щебету. Слишком уж ярким получался контраст с пережитым за прошлую неделю… и слишком не хватало ему легкомысленного и вспыльчивого кузена.
Стоило только вспомнить, что случилось в Пустоши, и наваливалась тяжелая тоска. Карим не мог себя простить за то, что не успел схватить Роуна за руку, что не успел спасти его. И от того, что кто-то начинал жалеть его и оправдывать, становилось тошно. В поисках спасения от сочувствия он уходил на берег Реки и подолгу сидел там в одиночестве.
