Отбиваясь от легкого головокружения, Лена шла вдоль Центра Кармеля и бульвара Мория, и всюду в кафе за круглыми столиками сидели чужие непонятные люди, которые казались ей очень счастливыми. Эти люди пили кофе, иногда что-то ели, разговаривали, в темноте светились витрины. Некоторые из них читали, другие сосредоточенно стучали на компьютерах. От несчастности, одиночества и ненужности ей стало больно уже физически, до боли в мышцах и рези во всем теле, а от водки и клея продолжало выворачивать внутренности. Лена почувствовала, что очень злится на всех них; ей не хотелось идти между ними, и она свернула в незнакомый переулок. Вдоль переулка тянулись низкие дома, погруженные в зелень, они смотрели на нее большими равнодушными окнами, сквозь которые были видны картины на стенах и огромные книжные шкафы. «Как я их всех ненавижу», – подумала она, поворачивая куда-то в сторону, потом в сторону еще раз – пока наконец не почувствовала, что совсем потерялась; а холод пробирал до костей, дождь усиливался, и головокружение не проходило. «Вот тебе и новый год, – подумала Лена. – Такое же дерьмо, как и старый». Сначала она просто боролась с желанием разреветься, а потом стала размазывать по лицу слезы и капли дождя. Сады за изгородями и каменными стенами тихо шелестели под дождем. Она беспорядочно бродила по каким-то незнакомым, почти безлюдным улицам, стараясь подняться назад на гребень горы, но спрашивать дорогу ей все равно не хотелось. Да и на улицах почти никого не было. Дома и деревья, шуршащие под ночным дождем, казались ей почти живыми, тяжелыми, только ждущими возможности заговорить. Она почувствовала, как сначала промокли кроссовки, потом джинсы, а под курткой было холодно так, что казалось, что вода затекает прямо под одежду. Она начала дрожать, а вязкая усталость все больше наполняла тело. Когда дождь еще усилился, Лена зашла в подъезд одного из домов, села на каменный пол, обхватила колени и тихо и безнадежно заплакала.
«Что это ты здесь сидишь? – вдруг сказал голос откуда-то сверху. – Ну-ка вставай». Лена испуганно подняла глаза. Прямо над ней стоял странный, довольно молодой человек и неодобрительно на нее смотрел. «Хочу и сижу», – сказала она на иврите, но все же встала. «Да ты вся мокрая, – сказал он еще более неодобрительно, – да еще и зареванная. Что у тебя произошло?» «Хочу и реву, – ответила, переходя на русский. – Никто никому ничего не должен». Ее собеседник потер пальцами лоб. «Ты где живешь?» – спросил он. «Нигде», ответила она злобно и состроила рожу. «Ну и что теперь с тобой делать?» – снова спросил он. «Ничего, – сказала Лена. – Отвалил бы ты, как человек, пока не отхватил по ебалу». «Ладно, – ответил он, – пойдем тебя во что-нибудь переоденем». «Еще чего, – сказала она. – Я что, по-твоему, совсем дура так сниматься?» – но понуро пошла за ним. Прямо с лестницы они вошли в огромную гостиную с окном от пола до потолка, с какими-то картинками и длинными рядами книжных шкафов вдоль обеих стен. Лена вспомнила утренний разговор с Игорем и подумала, как много эти книги, наверное, собирают пыли. На столе и на диванах были разбросаны листочки с формулами и подсчетами и еще распечатанные на принтере страницы. «Ты что делаешь? – спросила она. – Ну в смысле по жизни». «Работаю в Технионе», – ответил ее неожиданный знакомый. «И что ты там делаешь?» – с настойчивостью повторила она. «Как видишь, считаю, – с улыбкой сказал он и показал на листки. – А как тебя зовут?» Она подумала, что и по-русски он говорит не как человек; потому что люди так не говорят, а говорят дикторы по русскому телевизору, когда рассказывают новости про своего президента.
