После войны именно сюда, на южный Урал, к ним и приехал Исаак, выйдя из лагеря; как бывшим польским гражданам им предложили вернуться на родину. Они подумали и согласились; сестра же Исаака со своей старшей дочерью решили остаться в России. Впрочем, вернувшись в Польшу, они подумали, что сестра Исаака была не так уж и неправа. Их дом был давно занят, и повсюду – повсюду – их преследовали ненавидящие взгляды и шепот поляков. Так что не найдя для себя места, они отправились дальше на запад, пока наконец не оказались в лагере для перемещенных лиц. Здесь, во временном лагере, Годл – которой было уже почти двадцать – начала преподавать в школе и рассказывала детям о далекой стране евреев и грез. Здесь же она познакомилась с двумя братьями из Вены – Эрихом и Францем. Они оба знали по несколько языков, даже латынь и английский. Годл долго рассказывала Эриху про их бесчисленные бедствия, про бомбежки и голод, подводы и лошадиное молоко под названием «кумыс», про калмыцкие степи и бездонные русские леса. Потом она спросила, где же во время войны был он. «Да практически на одном и том же месте, – ответил Эрих, – в Терезиенштадте». Годл ничего не поняла, но название звучало как-то по-европейски спокойно и уютно. Здесь же – в лагере для перемещенных лиц – они поженились. А потом в потоке других – сначала нелегальных, а потом и легальных – беженцев они добрались до Палестины. Именно их, оставшихся от Катастрофы, первый премьер-министр Израиля – на индейский манер переименовавший себя в «Сына оленя» – и назвал со смесью сочувствия и презрения «человеческим пеплом». Однако «новые евреи» относились к ним не так уж плохо, хотя иногда всё же с укоризной и напоминали им о том, что, пока они в поте лица возделывали поля Палестины и строили дома, евреи Европы «безропотно шли, как скот, на бойню». Рахель тоже немного их стеснялась, но все же регулярно приезжала из кибуца. Впрочем, и для этого человеческого пепла, принесенного в Израиль ветром истории, нашлось применение.
В ходе новой войны еврейские военные части были обескровлены, а за каждого погибшего кибуцника его командирам приходилось держать ответ. И тогда многие из выживших в Катастрофе были призваны в ополчение, вошедшее, впрочем, в регулярную армию. В один из таких отрядов попал младший брат Эриха, Франц Лиденштраус. Во время наступления по линии Лод – Рамле – Латрун – Рамалла эти почти не обученные ополченцы, многие из которых были недавними лагерными доходягами, были брошены на штурм укрепленных позиций Иорданского легиона под Латруном. Наступление велось практически без разведки и закончилось неудачей; на склонах холмов осталось множество трупов. Среди погибших был и Франц. В тот день Эрих стал забывать языки. Но забывал он их не один за другим, а какими-то кусочками, островами, ранами, которые не затягивались, а продолжали светиться в памяти. Так что к тому моменту, когда Игаль и Яэль подросли, он уже общался с Годл не предложениями, но скорее отдельными словами, почти не связанными друг с другом синтаксически. Годл же становилась все более многословной. Она часто рассказывала детям про кровавые реки Польши и про то, как их деда арестовали за «спекуляцию», про дядю Израиля, который стал танкистом и погиб, про реб Иоселе, звавшего калмыцкую лошадь в землю Израиля, про степи, леса и паромы, про вечный голод и страшные приступы соленой жажды, про ночные холода и похороны прабабушки под звездным степным небом, про страшных мохнатых чудовищ, живущих в русских лесах, про лесовиков и водяных и про чью-то соломенную косу в ее мокрых от страха ладонях под свистом бомб. И только Эрих всегда молчал, и дети выросли с чувством, что Терезиенштадт – это то, о чем человек уже не может говорить.
