Но однажды желание прийти на вокзал вернулось к Визенгрунду с новой силой. Наступила весна, и уже отцвел миндаль. От здания Техниона он спустился через Вади Салиб по узким каменным лестницам мимо домов с огромными изогнутыми арками – и перед тем как выйти к нижнему городу, оказался у переулка, ведущего к дому Адалет. На него снова нахлынула боль. Он попросил чашку арабского кофе и, склонившись к столу, стал растирать лоб и виски, как бы пытаясь избавиться от отсутствующей мигрени. Но потом ему показалось, что все прошло; Визенгрунд встал и продолжил идти в сторону вокзала. Вокзал пришел в некоторое запустение, было похоже, что бездонность войны не пощадила и его. Визенгрунд отметил, что полы и платформы очень грязны; у перрона стоял товарный поезд; в заплеванном зале на скамейках сидели несколько офицеров. Визенгрунд подумал, что, когда кончится война, он тоже сядет на поезд и, как Адалет, поедет в Дамаск. Он пересечет нижнюю Галилею, реку Ярмук, высокие долины, южно-сирийскую пустыню, где когда-то бродили первые христианские отшельники. А оттуда – через всю Анатолию и великие византийские города – он сможет уехать в Стамбул и проделает весь тот путь, что уже проделала Адалет. А может быть, этой дорогой он даже вернется в Европу, где к тому времени все они уже сгинут, а утки и лебеди будут снова плескаться в прудах. Ведь Адалет сказала, что все кончается, и война, и одиночество, и это всеобщее одичание кончатся тоже. В этот момент он почувствовал, что все прошло и все, наверное, еще поправимо.
И поэтому, когда он возвращался через нижний город, он наконец-то подошел к дому Адалет – подошел, чтобы попрощаться. Ставни были наглухо закрыты, и он подумал, что она все же уехала, как обещала. Его удивило, что он в этом сомневался, хотя и не подозревал о своих сомнениях. Визенгрунд снова представил себе желтое каменное здание вокзала, и полосы шпал, уходящие в сторону Галилеи, и поезд, уносящий ее к Золотому Рогу. В этот момент он понял, что его гнев и обида совсем прошли. Ему пришло в голову, что он может попытаться незаметно открыть входную дверь, пройти по полупустым комнатам к венским стульям у окна, сам сварить себе кофе, вдохнуть запах ее потаенных сигарет, а может быть, и заглянуть в те комнаты, которые всегда были для него недоступны, или даже увидеть ту спальню, сквозь стены которой Адалет смотрела чужие сны. Но когда он подошел к двери и попытался ее приоткрыть, из первого этажа соседнего дома выглянула старая арабка. Из-под бесформенной накидки она взглянула на Визенгрунда с гневом и, как ему показалось, почти что ненавистью. Через несколько секунд она вышла ему навстречу. «Я не вор, – сказал Визенгрунд по-турецки, – я просто когда-то был знаком с владельцами этого дома». Арабка посмотрела на него с еще большим гневом. «Почему вы пришли только сейчас? – ответила она на ломаном турецком. – Почему вы не пришли на похороны?» «Какие похороны?» – ответил Визенгрунд, отказываясь верить тому, что – вероятно – уже знал и, может быть, знал давно. «Почему вы не пришли на похороны? – снова спросила старуха. – Она сделала это сама. Теперь ее мучают демоны. А она вас так любила, так любила».
Визенгрунд – как когда-то задыхаясь – смотрел на старуху потрясенным взглядом безумца с дрожащими губами. Он вдруг почувствовал все свое тело, как если бы боль сделала его неожиданно осязаемым, и безуспешно пытался хоть что-то разглядеть сквозь соленый туман и марево слез. Но потом он увидел, как сквозь расплывчатое стекло, опустившееся на глаза, проступило бесконечное полотно рельс. «Вы, христиане, – сказала арабка, – думаете, что умнее всех. Но в мире невозможно скрыть ничего, ничего». Она повернулась к нему спиной и хлопнула дверью. Визенгрунд стоял перед домом и смотрел на знакомую запертую дверь. Он чувствовал, как сжимаются мышцы груди и горла и как без всякого усилия воли он сжимает зубами сухую нижнюю губу и вдавливает ногти в ладони, чтобы не начать кричать. Ему даже показалось, что где-то в глубине души он уже слышит свой собственный пронзительный подавленный крик. Отталкивая боль от сердца, в подступившей темноте слез Визенгрунд сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, проталкивая воздух через сжатое горло, и согнулся пополам, как от удара.
