В городе с непроизносимым названием Днепродзержинск беженцев выгрузили на берег, а потом пересадили на открытые железнодорожные платформы. Оказалось, что и на платформах можно жить. В отличие от поляков, русские не только почему-то были готовы попытаться их спасти, но и обращались с ними хорошо. По дороге они даже получали кашу на эвакопунктах, кипяток же обычно набирали в кубовых, но иногда наливали и прямо из паровоза, если кубовая на станции не работала или же поезд останавливался посреди леса. Всюду были беженцы. На платформах оказалось много таких же еврейских семей. Большая семья, жившая на платформе рядом с ними, всегда отправляла за кипятком и едой молодую, но плохо одетую женщину, и если неожиданно раздавался гудок, дедушка начинал кричать: «Зельда, Зельда? Ну где же ты ходишь? Дети, плачьте, ваша мама остается!» Еще одна женщина, с вечно несчастным и недовольным лицом, которая постоянно жаловалась на «условия переезда», как-то возмущенно сказала: «Какое безобразие! В другой раз буду умнее, возьму с собой перину». Тем не менее бомбежки постепенно прекратились, самолеты были слышны все меньше – и где-то в отдалении. Так на открытых платформах их довезли до дальней и безопасной Калмыкии, где прямо на станции беженцев стали делить между колхозами. Для доставки остатков вещей им выдали верблюда, но самим им до колхоза пришлось идти пешком. В колхозе их пристроили к разным работам, обычно тяжелым, но за трудодни давали пшеницу, так что они не голодали. Иногда они даже получали некашерное колхозное мясо, и тогда взрослые отдавали его детям, хотя сами и не ели. Буддизм калмыков был для беженцев столь чуждым и непонятным, что они предпочли поверить русским соседям, которые объяснили им, что калмыки молятся небу.
Весной сорок второго года война, которая казалась уже столь далекой, вдруг снова оказалась совсем рядом, и калмыки сказали жене Исаака, что им лучше уехать. По неожиданной – только в военное время и ненаказуемой – доброте их вещи погрузили на телегу, которую перегоняли куда-то на восток, и даже выделили пшеницу «на дорогу». Они научились сами ее молоть, а как-то купили два каравая хлеба у чеченцев. Годл помнила, как на телеге – среди мешков с вещами – сидел старик Иоселе, из соседней семьи, с парализованной левой рукой; в правой он крепко держал кнут, но калмыцкую лошадь не бил, а прикрикивал на нее: «Но, пферделе, но, но, ин Эрец Исройл». Остальные волочились вслед за подводой. Так они прошли восточные предгорья Кавказа, раз за разом узнавая, что война все ближе, и постепенно добрели до Кизляра на Каспийском море, где у них забрали и лошадь, и подводу. Небо снова разрывалось взрывами. Из Кизляра их переправили в Махачкалу. Впрочем, в Махачкале им пришлось остановиться, но потом товарными вагонами их перевезли в Баку, где они поселились на причале и стали ждать своей очереди на эвакуацию паромом. Здесь, на причале, было шумно и тесно, а на бетоне было холодно и неудобно спать. Но меньше чем через месяц все же подошла их очередь, и их перевезли паромом в Красноводск, на ту сторону Каспия. Здесь они снова поселились на причале, но все было как-то еще страшнее.
Было голодно; пили опресненную воду, которая капала по капле. Среди беженцев бродили воры, так что во сне приходилось всем телом обхватывать последние оставшиеся вещи. Потом младший брат Рахели и двоюродная сестра заболели – им сказали, что тифом, – но мальчик выжил. Тогда мать Рахели, ее сестра Годл и невестка завербовались на какую-то военную стройку в Средней Азии, и их снова повезли в товарных вагонах по бесконечной Транскаспийской железной дороге. Ехали долго, и в вагонах стояла страшная вонь. По дороге умерла мать Исаака. Ее вытащили из поезда, уложили в лощину где-то в степи и засыпали землей. Но неожиданно в таинственных планах и картах железнодорожных перевозок что-то смешалось, и вместо Средней Азии они снова оказались в России. Здесь на какой-то безымянной станции, похожей на все предыдущие, Годл задержал участковый за незаконную порубку елки на костер, но отпустил, взяв обещание больше законы не нарушать. Они сочли это добрым знаком и остались. Как все, они очень много работали, даже девочки, постепенно учились пить водку, ходить в лес, бояться диких зверей, различать ягоды и грибы. Именно там, в деревне под Оренбургом, они и получили похоронку с сообщением о том, что дядя Израиль – муж сестры Исаака – погиб где-то на юго-западном фронте.
