После этого появилось немало и других литературных легенд об отношении Зощенко к Сталину. Так, по Москве ходили слухи о том, что в другом рассказе под названием «Обезьяна» Зощенко о самой обезьяне написал: «Вот она сидит, маленькая, коричневая, похожая на чистильщика сапог». На самом деле в рассказе таких слов нет, но мы же знаем, что народ в сочинителе политических анекдотов хотел видеть Зощенко, и поэтому нет ничего удивительного в том, именно ему приписали авторство широко известного прозвища Сталина: «Чистильщик сапог».
Зощенко ждал ареста. По воспоминаниям Д.С. Лихачева, «он собрал портфель с нужнейшими вещами и выходил к большим воротам своего дома после 12 часов ночи, чтобы быть арестованным не при жене». Зощенко исключили из Союза писателей. Книжные издательства и редакции газет и журналов закрыли перед ним двери. Многие друзья отвернулись. Замолчал телефон. Сергей Довлатов записывает почти анекдотический случай, который якобы произошел с его теткой. Как-то она встретила Зощенко на улице. Тот, не говоря ни слова и отвернувшись, прошел мимо. Она его догнала: «Отчего вы со мной не поздоровались?» Зощенко ответил: «Извините. Я помогаю друзьям не здороваться со мной».
В этом смысле судьба Зощенко очень похожа на судьбу Пушкина. Вспомним, как самые близкие друзья поэта в первые часы после дуэли начали наперебой искать оправдание Дантесу и винить Пушкина за его якобы необузданный характер, который будто бы и стал причиной рокового поединка. Зощенко столкнулся с тем же. Когда его клеймили за повесть «Перед восходом солнца», то едва ли не больше всех ругал писателя его лучший друг В.Б. Шкловский. А когда Зощенко сказал: «Витя, что с тобой? Ведь ты совсем недавно говорил мне другое», Шкловский ответил: «Я не попугай, чтобы повторять одно и то же». Предал его и другой друг – Валентин Катаев. Правда, потом каялся, приезжал в Ленинград, протягивал руку: «Миша, друг, не думай, я не боюсь. Ты меня не компрометируешь», на что Зощенко ответил: «Дурак, это ты меня компрометируешь».
Существует легенда, что Зощенко, не выдержав травли, сам «себя уморил голодом». Этот сюжет неожиданно нашел подтверждение в другой, совсем уж невероятной легенде, которая утверждает, будто после выхода в свет пресловутого постановления Зощенко получил по почте «от разных неизвестных сорок хлебных карточек». Говорят, что незадолго до смерти Михаил Михайлович сказал, что умирать ему совсем не страшно, тем более что «делает он это вторично».
Между тем ленинградские писатели, еще совсем недавно единогласно проголосовавшие за исключение Зощенко из писательского союза и немало поспособствовавшие тем самым первой, «творческой смерти» Зощенко, спохватились и решили своеобразным образом повиниться перед коллегой, устроив ему почетные посмертные проводы в Доме писателей на улице Войнова, как тогда называлась Шпалерная улица. Это вызвало невиданный переполох в «Большом доме». Как отнестись к всенародным проводам опального писателя, они не знали. На всякий случай к Дому писателей стянули сотни сотрудников в парадной милицейской форме. Оскорбленный таким поведением работников КГБ, директор Дома писателей будто бы позвонил в отделение милиции: «В чем дело, товарищ начальник? Мы не привыкли хоронить писателей с милиционерами в форме». И услышал в ответ: «Так-так. Не привыкли в форме? Ну, в таком случае мы их переоденем в штатское». И переодели. Так, в сопровождении сотрудников в штатском, тело писателя было доставлено в Сестрорецк, где он последнее время жил и работал. Прах Зощенко был предан земле на местном кладбище. Несмотря на настоятельные просьбы родственников и многочисленные ходатайства писательской организации, в Ленинграде хоронить Зощенко было запрещено.
Зощенко был своеобразным, если не сказать уникальным, художником, вроде бы не оставившим после себя никакой художественной школы. Но вот Валентин Катаев в «Алмазном венце» приводит две рифмованные строчки, из уст в уста ходившие в ленинградской писательской среде и занявшие достойное место в литературной мифологии Петербурга:
