— Какие приказы?! — снова загромыхал голос генерала. — Ты, сука, клепал доносы практически на всех руководящих сотрудников управления, каждого подозревал и каждого обвинял в двурушничестве и предательстве. По твоим доносам были расстреляны три офицера из моего подразделения, а мой заместитель лишь чудом избежал казни. Только бюрократическое крючкотворство и начало войны спасло его. Но до освобождения ему успели выбить почти все зубы и переломать ребра. Только в сорок втором он смог вернуться к оперативной работе, но последствия твоей «заботы» о нем останутся на всю жизнь. А как вернуть тех, кто по твоим писулькам был расстрелян? Как ты оправдаешься перед их семьями? Подними голову и смотри мне прямо в лицо, Кротов! — впервые назвал собеседника по фамилии генерал.
Кротов вздрогнул, как после удара. Брови нахмурились, он часто заморгал — вот-вот расплачется. Но поднять голову на генерала не мог. Как в детстве, поочередно потер глаза кулаком, потом сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, собрался с силами и поднял взгляд на генерала.
— Я был убежден в своей правоте, и к тому же мне докладывали об этих людях. Я верил полученным данным. Не мог не верить. Я не писал доносов. Это были служебные записки. Я обязан был докладывать. Меня обманули.
— Кто тебя обманул, сволочь? Это ты требовал от своих холуев собирать материалы на всех. Даже начальника особого отдела ты, мразь, обвинил в предательстве. А ведь этот человек погиб, спасая детей и жен комсостава. Жизнь твоей жены и твоего сына в том числе!
— У меня больше нет ни жены, ни сына. Они отказались от меня после войны. Жена оформила развод, а сын поменял фамилию на фамилию матери. У меня не осталось семьи и вообще никого и ничего не осталось.
— А как ты хотел? Вспомни, что ты делал с сорок первого по сорок четвертый? Ты сдался в плен и сидел в концлагерях, пока те люди, которых ты облил помоями, воевали. Те из них, кому удалось уцелеть. А когда тебя в конце сорок четвертого освободили, ты вполне справедливо десятку отбарабанил в наших лагерях за предательство и трусость.
— Я попал в плен без сознания, после контузии… Я не сдавался добровольно! Меня ранило и контузило в бою. Я не сотрудничал с фашистами, я был в лагерном Сопротивлении! Есть люди, которые могут это доказать. Меня постоянно бросали в карцер, я пытался бежать, но меня догоняли, били и опять бросали за колючую проволоку.
— Точно так же, как до войны ты отправлял за колючую проволоку, а еще чаще к стенке преданных Родине офицеров. Смотри мне в глаза, Кротов. Уж не считаешь ли ты, что твои мучения в гитлеровских лагерях и десятилетняя отсидка в ГУЛАГе снимает с тебя ответственность за твою сволочную подлость? Тебе показать копии твоих доносов? Они все у меня подшиты в особую папку. Ты обвинял в измене и предательстве людей, которые еще до войны вели незримую войну по ту сторону границы. Сохранились твои рапорта о зачислении в разведшколу и отказы в связи с профессиональной непригодностью. Получив их, ты стал подло мстить тем, кто умел работать и честно выполнял свой служебный долг. Ты просто мстил за собственную бездарность, сволота! Подними голову, я сказал!
Кротов затравленно посмотрел на генерала. Слова сыпались на него, как плети. Все существо его трепетало, словно ему грозила опасность, от которой невозможно было спастись. Руки дрожали, сколько он ни пытался унять дрожь. Он уже не мог удержать слез, плохо выбритые щеки стали влажными.
— И в каком это лагерном Сопротивлении ты был? Может, пояснишь? Почему тебя не повесили, не сожгли в печи, не расстреляли после побега? Чем ты докажешь свою непричастность к сотрудничеству с нацистами?
— Но я. Я десять лет провел в ГУЛАГе, вы же знаете! Меня проверяли и перепроверяли все, кто только мог. Я исписал горы бумаг, рассказывая обо всем, что было в плену. Они вызывали сотни людей для доказательства моей невиновности. Я не предатель и не пособник!
Голос Кротова окреп. Он с обидой защищался. Спина выпрямилась, голова вскинулась, взгляд был направлен в лицо генерала. Желваки играли под кожей, руки рефлекторно сжались в кулаки.
