— А ты меня глазами не прожигай, паскуда! — усмехнулся генерал. — Я этот твой взгляд еще с тех пор помню. Зацепило, что в предательстве и сотрудничестве с врагом тебя обвинил? А как сам ярлыки на людей навешивал и на распыл к своим же отправлял?! К своим!!! К своим, твою мать!!! Тебя фашисты головой об стену били, а ты своих на истязания сбагривал!!! Фашисты на то и фашисты, чтобы издеваться. А ты все тонко планировал, собирал любую информацию, не брезговал совершать должностные преступления, нарушал режим секретности, чтобы склепать очередной приговор на честных коммунистов и патриотов Родины. Ты записал в нацисты германского коммуниста Маркуса Вернера, который входил в один из боевых отрядов Тельмана. Он провел под следствием более трех лет, пока один из следователей не вчитался в его анкету и не увидел, что он еврей и практически вся его семья погибла в Германии в тридцать пятом году. А Гриша Смитров, он же Генрих Шмидт? Прошедший оперативную и боевую школу, герой войны в Испании, дважды приговоренный нацистами. Что ты о нем понаписал? Он уже был приговорен к расстрелу, и только воссоздание особых групп и партизанских отрядов осенью сорок первого спасло его и многих других. Так кто же ты после всего этого? А что касается твоего освобождения через десять лет отсидки…
Приговор-то был двадцать пять лет за сдачу в плен и за сотрудничество с врагом.
— Это несправедливый приговор! Меня освободили в пятьдесят четвертом году, и я продолжаю добиваться пересмотра и реабилитации. Я сам в плен не сдавался и с гитлеровцами не сотрудничал!
— Запетушился! Тебя выпустили в пятьдесят четвертом по амнистии после смерти Сталина, а не потому, что с тебя сняли обвинения. У меня собраны все документы по твоему делу. Так же, еще раз скажу, как и все документы по твоим сучьим подвигам до войны. Ты сможешь посмотреть в глаза матерям, женам, детям тех, кого оболгал, оклеветал, на кого состряпал доносы, чью жизнь и честь ты растоптал и уничтожил? Отдать приказ моим ребятам провести тебя по адресам, где живут эти люди? Что ты им скажешь? Чем оправдаешься? Все они получили справки о посмертной реабилитации в связи с отсутствием состава преступления. А ты тут как уж на сковородке завертелся. Что, несладко в шкуре незаслуженно обвиненного в преступлении, которого ты не совершал? Но ты сам ставил людей в такое положение, чего ж теперь ерепенишься, сволота?
Генерал строго смотрел на Кротова. В нем не было жалости к этому некогда властному, хитрому карьеристу. Кротов искалечил десятки судеб и теперь пожинал ответную жестокость репрессивного аппарата громадного государства. До войны он возглавлял партийную организацию одного из секретных ведомств страны. Зависть и месть стали его амплуа.
Он радовался, когда удавалось сломать карьеру или больше того — жизнь тех сотрудников, которые, по его мнению, были умнее, удачливее, инициативнее. После отказа о зачислении его в разведшколу Кротов еще больше ожесточился и стал еще изощреннее в своих действиях.
Война внесла свои коррективы. В одном из первых боев с захватчиками Кротов получил ранение и был контужен. В бессознательном состоянии попал в плен и прошел все круги ада в гитлеровских концлагерях — это было правдой. После освобождения его приговорили к 25 годам — это тоже было правдой. В 1954 году, когда после смерти Сталина начались амнистии, его отпустили, но обвинений не сняли. Его исключили из партии, лишили многих социальных прав, на нем было клеймо бывшего военнопленного и возможного пособника нацистов. С таким грузом судьба его была незавидна, и Кротов представлял собой жалкое зрелище.
Генерал нажал на кнопку, и в кабинет вошли двое в штатском. По короткому кивку они мгновенно защелкнули на запястьях Кротова наручники.
— Вы. По какому праву?! — запротестовать он.
— Помалкивай, слизняк! Я дам тебе возможность ознакомиться со своим личным делом. Я по крупицам собирал материалы, и делал это ради тех, кого ты предал и кто был по твоим доносам расстрелян. А потом мы подумаем, как поступить с тобой. Может быть, я отправлю тебя за решетку досиживать двадцатипятилетний срок и позабочусь о том, чтобы условия не показались тебе курортом. Может быть, я определю тебя в спецучреждение, где из тебя сделают овощ. А может, я провезу тебя по семьям тех, кого не стало с твоей подачи. На охрану не надейся, поговоришь глаза в глаза. Объяснять придется многое, сам понимаешь. Хочешь?! — Голос генерала снова стал жестким, а во взгляде Кротов увидел те самые искорки, которые появлялись перед особо сложной секретной операцией.
Кротов съежился и поник. По вискам покатились капельки пота, но он даже не пытался стереть их. Он прекрасно понимал, что генерал спецслужбы с Золотой Звездой Героя на кителе запросто мог организовать и возвращение за колючую проволоку, и встречу с родными погибших в застенках людей. От всего этого кошмара могла избавить только высшая мера, и Кротов, хотя и боялся смерти, принял бы ее с благодарностью.
