Точно так же они стояли друг напротив друга в сорок первом, только роли были другими. Кротов бросал в лицо молодого начальника Секретного отдела нешуточные обвинения, грозил партийными, служебными и социальными репрессиями. Ему тогда почти получилось уничтожить этого человека, во всяком случае, он уже проредил пространство вокруг него. Несколько офицеров были арестованы и расстреляны по скороспелым приговорам троек. Но оперативное счастье спасло этого везунчика. Когда казалось, что еще день или два, и за спиной начотдела захлопнется тяжелая дверь камеры, а уж там-то, в тюрьме, после серии допросов он подпишет уже заготовленные протоколы признаний, его отправили со спецзаданием за кордон. А потом началась война.
Кротов чувствовал себя раздавленным. Он не виноват в том, что попал в плен. Его приволокли в лагерь чуть живого. Более трех лет он провел в нечеловеческих условиях у немцев, а потом оттрубил еще десять лет в ГУЛАГе. Тяжесть обвинительного приговора давила на него, он не мог и не хотел с ним согласиться. Но Кротову нечего было ответить генералу. Он прекрасно понимал, что полностью находится во власти человека, которого чуть было не поставил к стенке.
Каждое слово генерала отбрасывало Кротова в то страшное время, когда все начиналось. Да, он сдавал людей, руководствуясь завистью, но и партийным долгом, как он его понимал. За эти пятнадцать лет многое изменилось. Все чаще он думал о том, что «партийный долг» был всего лишь прикрытием для низменных целей. Когда он поднял глаза на генерала, в его взгляде были горечь и отчаяние. Стыд? Может быть. Сожаление? Да, сожаление. Но кто ему поверит?
Генерал, наблюдая за Кротовым, почувствовал, что в его сознании произошли изменения. Кротов постарался выпрямиться, хотя сделать это было нелегко.
— Я очень виноват перед вами, товарищ генерал. Я очень виноват перед людьми, которых считал врагами народа и вредителями. Мне нечем оправдаться, и я прекрасно осознаю, что наша встреча, этот наш разговор рано или поздно должны были состояться. Вы имеете полное право вновь направить мое дело в военный трибунал, и там решат, отправить меня досиживать оставшиеся пятнадцать лет или приговорить к высшей мере наказания. — Кротов болезненно откашлялся, затем продолжил: — На моей совести много грехов, я это уже давно и ясно осознал. Возможно, расстрел был бы самым простым решением. Вряд ли я выдержу те пятнадцать лет, которые мне скостили по амнистии. Мне нечем доказать вам, что я не сдавался в плен и не служил фашистам. Все, что произошло, — это расплата за мою подлость по отношению к честным людям, расстрелянным или пострадавшим по моей вине. Видимо, мне суждено умереть с клеймом предателя и изменника Родины, да и просто сволочи. Поступайте, как посчитаете нужным. Я подчинюсь любому вашему решению и безоговорочно подпишу все бумаги о моих преступлениях.
Кротов скрючился в очередном приступе кашля. Потом обреченно прислонился к стене.
— А теперь, Иван Порфирьевич, — впервые назвав Кротова по имени и отчеству, заговорил генерал, — послушай меня. Я знаю, что в самом начале войны при твоем непосредственном участии своевременно был эвакуирован весь секретный архив и матчасть школы. Работа была развернута на новом месте дислокации. Ты, замначальника школы, комендант, командир приданного вам истребительного батальона и еще восемь офицеров были представлены к боевым наградам. Потом ты по собственной инициативе подал рапорт и был направлен в разведподразделение, в составе которого успел принять участие в двух боевых операциях за линией фронта. В ходе второй операции ты получил ранение, а за ее успешное выполнение был представлен к боевой награде. Потом третья операция. Ты снова был ранен, да еще и контужен, поэтому тебя подобрали немцы. За вашей группой активно охотились — это подтвердили немецкие архивы. Тебя и второго раненого офицера не добили только потому, что немцы знали о вашей принадлежности к советской разведгруппе. Второй офицер умер у них в госпитале, а ты выжил и был направлен в концлагерь. Ты трижды пытался бежать, тебя не раз бросали в карцер. Мне прекрасно известно о деятельности подпольных комитетов, в которые ты входил во всех лагерях пребывания, и я не сомневаюсь в том, что ты отказался от сотрудничества с гитлеровцами. Мы нашли практически все, что можно было собрать. Так что, Иван Порфирьевич, независимо от того, что я никогда не смогу простить тебе всю довоенную мерзость, я однозначно могу констатировать — в военное время ты не был предателем Родины и не был нацистским пособником. У меня есть все необходимые документы для доказательства этого факта.
Кротов с непонятным, почти детским чувством удивления слушал слова человека, который несколько минут назад был готов раздавить его. Руки в защелкнутых наручниках перестали дрожать, он весь превратился в слух.
— Практически все, кто был с тобой в лагерях, и германских, и наших, готовы поручиться за тебя.
