И вот бредет откуда-то маленький плачущий мальчишка, кутаясь от холода в большой не по росту ватник. Завидев часового, он жалобно просил: "Брот, камарад, брот!.." и показывал золотые карманные часы -отдает, значит, за кусок хлеба. Часовому делалось жалко замерзшего голодного ребенка... и, похоже, часы были дорогие. Он оглядывался, чтоб не было начальства, подпускал мальчика подойти, и брал часы рассмотреть. Мальчик, качаясь от слабости, на миг прислонялся к нему и через карман ватника стрелял в упор из маленького дамского браунинга.
Приглушенный одеждой хлопок был почти неслышен. Пистолетик был маломощной игрушкой. Крохотную никелированную пульку требовалось загнать точно в центр солнечного сплетения. Поднимать руку до сердца -- долго и мешкотно, немец мог успеть среагировать.
Часовой оседал, убитый наповал. Надо было придержать его каску и автомат, чтоб не брякнул металл при падении.
И этот десятилетний (через год войны -- уже одиннадцатилетний) мальчик снял таким образом д в а д ц а т ь в о с е м ь часовых. Не у всякого орденоносца-снайпера на передовой был такой счет.
Лишь раз рука его дрогнула. Немец был немолодой, очкастый, из тыловых охранных частей. Не снимая правой руки с ремня карабина за плечом, левой он отвел часы и вытащил из кармана шинели завернутый в вощаную бумажку кусок шоколада. На левой руке не было мизинца. Мальчик невольно задержал взгляд на этой беспалой руке с шоколадом, и выстрел, кажется, пришелся не совсем точно. Глаза немца, вместо того, чтобы сделаться неживыми, закрылись, он сложился и упал. Но лежал без движения, а партизаны из укрытия уже подбегали беззвучно, и сознаться в своем сомнении, п р а в и т ь контрольным выстрелом мальчишке было стыдно, мешало бойцовское самолюбие профессионала: нечистая работа.
В сорок четвертом -- Десять Сталинских Ударов! -- Советская Армия освободила Белоруссию; при расформировании отряда командир представил его к ордену Красного Знамени. Но наверху сочли, что это -- жирно пацану будет, и ограничились медалью "За Боевые Заслуги".
С этой медалью он пришел в детский дом, чтобы после трехлетнего перерыва пойти в школу, в третий класс.
3. КУРСАНТ
Он навсегда привык чувствовать себя совершенно раскованно в любой аудитории -- равный среди первых, партизан, а не тыловая крыса. Учиться хуже кого бы то ни было не позволяла гордость, детский мозг наверстывал упущенное: после семилетки он окончил десять классов.
Военрук же в нем просто души не чаял и прочил в отличники военного училища: прямая дорога!
Он ступил на прямую дорогу -- пробыл в военном училище неделю, нюхнул казармы, побегал в кирзачах на зарядку, собрал свой чемоданчик и известил начальство, что эта бодяга -- не для него. Воевать -- это да, с радостью, пострелять -- всегда пожалуйста. А уставы пусть зубрят и строем в сортир маршируют те, кто пороха не нюхал. Ему не нравится.
-- А что тебе нравится? -- спросил бравый полковник, с сожалением листая его личное дело.
-- Стрелять,-- откровенно сказал Тарасюк.
-- В кого же ты нацелился сейчас, в мирное время, стрелять?
-- Ну... нашлось бы. Мне вообще оружие нравится.
-- Так может, тебе надо учиться на инженера и идти работать на оружейный завод? Так, что ли?
-- Оно мне нравится не в смысле быть оружейным мастером... еще не хватало! я бойцом был, а не ремонтником. Вообще нравится... дело с ним иметь.
-- И как же ты хочешь иметь с ним дело?
-- Вы стрелять умеете?
Задетый фронтовик-полковник повел зарвавшегося молокососа в тир, довольный случаю. И там из своего вальтера в генеральском хромированном исполнении (трофейные пистолеты у офицеров еще не изъяли) исправно выбил 29.
-- Хорошие у немцев машинки,-- заметил воспитуемый курсант.-- Но для дела я предпочитал чешскую "Шкоду" -- в руке удобнее, и скорость у него выше: через пряжку ремня навылет бил! Пуля стекло проходит -- даже трещинок нет, ровная такая дырочка.-- Он принял поданный рукоятью вперед, по правилам хорошего тона, вальтер, и оставшиеся в обойме пять пуль посадит одна в другую.
-- Ну ты бля ничо,-- сказал полковник.
-- У американского кольта-32 скорость самая высокая,-- продолжал Тарасюк.-- Что входное отверстие, что выходное. Через бумагу стреляешь - лист не шелохнется, кружочек как вырезан. Хотя король точности и боя, конечно, маузер, но стволина такая, и магазин,-- громоздок слишком.
-- Подкованный курсант,-- признал полковник.Н-- Все, или еще что имеешь доложить?
Поощренный Тарасюк вольно расстегнул воротничок гимнастерки.
-- Вот это, к примеру, не нож,-- охотно вел он лекцию, ткнув пальцем в штык-нож, болтающийся на поясе сержанта-дежурного.
-- Разрешите обратиться, товарищ полковник? -- сказал сержант.-Дайте мне молодого для уборки помещения -- к подъему верну как шелкового! умный...
-- Сталь у штыка отпущенная, мягкая -- чтоб в теле не сломался; поэтому лезвие жала не держит, резать им невозможно,-- убыстрил речь Тарасюк.-- Рукоятка неудобная и в руке скользкая, а в работе кровь попадет -- будто вообще как намыленная. И не уравновешен нисколько, кидать его вообще без толку.
