«Колдуны не распевали песен. Они и говорили-то скупо и только друг с другом. Королевские Колдуны были облачены в черные или бурые, тускло-серые или блекло-желтые одежды: цвета крестьян, цвета земли. Кое-кто из них кутался в звериные шкуры. Их лица скрывали бороды, а волосы были распущены и увенчаны листьями. А у некоторых из рук прорастали побеги плюща...»
========== Лесная ведунья ==========
Когда я впервые увидела своего единственного возлюбленного, тот лежал подле ручья у подножия морёного дуба. Одна нога свисала в воду, глаза были закрыты, ноздри раздувало тяжкое дыхание, а ветвистые рога запутались в корнях дерева. Стрела глубоко впилась ему в круп, пятная шкуру кровью.
То была моя стрела.
Я не знала тогда, что он — моя единственная любовь. Я думала, он станет зимним плащом, парой варежек, мясом в кладовой, жиром в очаге, костяными иглами и ложками, пуговицами и гребнями. Я думала, передо мною олень в восемь центалов.
Я долго шла по его следу; солнце, стоявшее над горой, когда я подстрелила его, спустилось в западную лощину. Хотя в лесу уже сгустились сумерки, я ясно различала пятно его бронзовой шерсти, бледневшее на фоне темного мха. Когда, держа наготове нож, я подкралась ближе, чтобы перерезать ему горло, небо озарили багровые сполохи заката. Воздух всколыхнулся, и на мгновение я прикрыла глаза. А когда открыла их вновь, олень превратился в мужчину, в длинные пряди темных волос которого были вплетены прутики и ошлифованные камни; он был наг и истекал кровью, а из бедра торчала моя стрела.
Здесь, в лесу, я привыкла к превращениям. Следуя череде времен года, гусеницы становились бабочками, цветы — ягодами, головастики — лягушками. Но чтобы олень становился мужчиной — такого мне видеть не доводилось. Прежде чем я оправилась от изумления, он стиснул в пальцах древко стрелы и выдернул ее, зашипев от боли.
То был мужественный, но не мудрый поступок. Из раны хлынула кровь, и я знала, что вскоре в его жилах не останется ни капли. Я торопливо пробралась сквозь разделявший нас подлесок, на ходу выхватив ножом заплату мха, чтобы закрыть оставленную стрелой прореху. Крепко прижимая мох к ране, я ощущала покалывание в сдерживавших кровь ладонях. Лишь почувствовав, что кровь запеклась, я отняла руки и оторвала рукав от своей льняной рубахи, чтобы сделать повязку.
Ни один из нас не произнес ни слова.
Чувствуя на себе его пристальный взгляд, я вырыла яму для костра, обложив ее камнями и заполнив ветками, а потом, выбрав сухой прутик, велела ему гореть. Когда тот вспыхнул, у мужчины вырвался возглас удивления — первый звук, который он издал с тех пор, как вытащил из бедра мою стрелу.
— Ведунья, — проговорил он.
— Нет. Милдрит.
Он фыркнул — так, как фыркают олени. — Я говорю, ты ведунья.
Я не желала сознаться, что слово мне не знакомо. В конце концов, он был мужчиной, и хотя я никогда прежде ни с одним не разговаривала, мать всегда повторяла мне, что мужчины уважают лишь тех, кто сильнее их.
— Может и так, — согласилась я.
— Я не могу здесь оставаться, ведунья. Ты должна исцелить меня.
Слово «должна» мне никогда не нравилось, даже если его произносил голос нежный, как соловьиная трель.
— Я должна делать так, как будет лучше. Кровь я остановила, но чтобы рана затянулась, нужно время. Лучше бы перенести тебя под крышу, но можно остаться и здесь, пока ты не сможешь ходить.
Он кивнул.
— Понимаю. А что бы ты сделала со мной, будь я настоящим оленем?
— Расположилась бы здесь, чтобы разделать тушу, а потом соорудила носилки, чтобы оттащить тебя домой. — Я на минуту задумалась. — Это и так можно сделать.
— Только не разделывай, умоляю, — воскликнул он и расхохотался, а я так разозлилась, что больше ни слова не сказала до тех пор, пока суп не вскипел, источая густой аромат мяса.
— Это оленина, — сказала я, протягивая ему наполненную до краев миску. — Надеюсь, ты не против.
Он взял ее рукой в мазках ржавой крови.
— Нет.
Он ел молча, а когда закончил, я доела то, что еще оставалось в горшке. Глядя на догорающий огонь, он снова негромко заговорил.
— Когда я становлюсь оленем, то думаю, как олень. Утром я убегу от тебя, и рана снова откроется.
— Ты этого не сделаешь.
— Если ты меня свяжешь, я покалечусь, пытаясь освободиться.
— Даже не думай. — Я распустила волосы, упавшие до самых колен, ножом срезав три волоска. — Гляди, вот веревка.
Он молчал, не сводя глаз с моей руки.
Одним волоском я обвязала его лодыжку, другим — запястье, а третий вплела меж тонкими косицами темных волос. Кожа у него была теплой и гладкой, а волосы пахли солью и чем-то горьковатым, как дым от костра. На шее у него я заметила плетеный шнурок, алый, будто свежая кровь. Когда я потянулась к нему, мужчина собрал в ладони мои волосы и, поднеся их к лицу, глубоко вздохнул.
Я поспешно отодвинулась.
— Холодает, — сказала я. — Надо раздуть огонь. А тебе пора спать.
Он опустил голову на руки и замер. Его лица я не могла разглядеть, но сидя у костра и вслушиваясь в звуки ночи, видела, как блики огня мерцают в его открытых глазах.
*****
Когда я проснулась, пели птицы, а от ручья поднимался туман, жемчужный в лучах рассветного солнца. Он оставался человеком и, глядя как он спит, я спрашивала себя, не приснилось ли мне его превращение. Свет сделался теплее и воздух всколыхнулся. В один миг мужчина превратился в лежащего меж корней дуба оленя, нога которого была обвязана рукавом моей рубахи, а шею охватывал алый шнурок.
