— Тогда вы ищете там, где найдете, — произнесла я голосом своей матери. — Оленей в этих лесах без счета. Вот и муж мой давеча подстрелил одного.
Дюжина мужчин застыли, как почуявшие жертву лисы.
— Твой муж, говоришь? — переспросил их глашатай.
— Охотник, как и вы. Оставил меня свежевать тушу. Олень попался жирный и с роскошными ветвистыми рогами. Сослужит нам зимой добрую службу.
— Ты позволишь взглянуть?
Я пожала плечами.
— Мясо готово для коптильни. Шкура натянута на каркас. Голова варится в котле.
Они переглянулись.
— Ничего, всё, что надо, мы увидим.
Следом за мной они прошли за дом и оглядели свежую шкуру, кривя рты и качая головами.
От них разило страхом и смятением, но вопрос их глашатая прозвучал бесстрастно:
— А не было ли чего случайно на шее оленя?
— Да. Алый плетеный шнурок, схожий с тем, что у тебя на поясе, как два волоска. Я еще подивилась такому на диком звере, да и мужу сказала: «Чай, ты не богача ли какого скотину подстрелил».
Говоривший прикрыл глаза и вздохнул.
— Принеси его нам.
— Погодите, сейчас поищу.
Олень, с побелевшими от страха глазами, весь дрожа, лежал на своем ложе. Я погладила его мягкую морду и подула ему в ноздри, а потом взяла шнурок и вышла к дожидавшимся охотникам.
— Дасть бог, не будет с того горя ни мне, ни моей родне, — сказала я, когда охотник выхватил шнурок у меня из рук, — ибо по неведению супруг мой убил вашего оленя, на ничейной земле.
Мужчины зароптали, буравя меня глазами, но глашатай взглядом заставил их смолкнуть.
— Горе придет, — ответствовал он. — Но не к тебе. Тот олень бежал из своих земель.
По его лицу я ничего не могла прочесть, но жесты говорили более о страхе, чем о печали. Вопросы вертелись у меня на языке, но я прикусила его покрепче. Избавиться от охотников мне хотелось куда больше, чем получить ответы.
Глашатай поклонился.
— Прощай, добрая женщина. Пусть этот олень станет вам в радость. Он будет королевской трапезой.
И к моему огромному облегчению они устремились в лес, и косицы их в такт шагам подпрыгивали на спинах.
*****
Всю ночь человек-олень метался в лихорадке.
— Они вернутся, — сказал он, когда я с гордостью поведала ему о сделанном. — Он поймет, что это обман. Он пошлет их за мной. Быть может, даже придет сам.
Я положила прохладную тряпицу ему на лоб.
— Помолчи. Эти люди поверили мне. Так откуда тот, кого здесь не было вовсе, узнает то, чего не узнали они?
— О, он узнает. Он знает всё. — Он схватил меня за руку, с одержимостью заглядывая в глаза. — Исцели меня, чтобы я мог уйти отсюда, ради себя, если не ради меня.
— Я делаю всё, что могу, — резко возразила я. — Ты ведь знаешь, что сам виноват. Если бы ты оставил стрелу моим заботам, то и беды бы не было. А что до лихорадки, сейчас твое тело сражается с самим собой.
Он горько рассмеялся:
— Всё так, как он говорил: тот, кому предначертано умереть, умрет.
Он был ранен, и я не могла позволить ему предаваться отчаянию.
— Предначертано умереть? В жизни не слышала такой глупости. Все твои недуги исцелят ивовая кора, паутина и время.
Он устало тряхнул головой.
— Времени нет. Если бы я мог вновь переплыть реку и вернуться к Земле, припасть к ней, пить ее воду, вкушать ее дары, моя рана затянулась бы. Но никчемная бесплодная смерть в изгнании — такова моя кара за попытку избегнуть своей участи.
Я знала, о какой реке он говорил. Она была в одном дне пути к северу, бурная и каменистая, но неглубокая. После моих первых кровей, мать привела меня к ней, чтобы показать границы нашей земли. Мне никогда не забыть, как она глядела на кипучий поток, на лежавшие наперекрест клокочущих вод деревья, и лицо ее было холоднее каменных валунов, на которых мы стояли.
— За этой рекой лежит Земля, что была мне домом, — сказала она, — пока я не бежала от нее прочь, чтобы избавить себя и всех дочерей, которым могла дать жизнь, от горя и смерти, чернокнижия и крови.
Никогда я не слышала, чтобы голос ее звучал так сурово, даже когда, ослушавшись ее, сломала ногу, охотясь безлунной ночью; никогда не слышала и ни за что на свете не хотела бы услышать снова. И когда она велела мне поклясться, что я никогда не пересеку реку, я с готовностью обещала ей это.
*****
И все же утро нового дня застало меня на пути к северу, исполненной решимости сделать то, от чего я зареклась перед матерью. Человек-олень ослаб за ночь, пульс едва бился на шее, а кожа была сухой и горячей. Я знала, что лишь понапрасну преступлю клятву, переправившись через реку, и, воротясь домой, найду его мертвым. Но я должна была попытаться.
Горе и смерть, чернокнижие и кровь. Я не могла отделаться от мысли, что они-то и поджидают меня на том берегу.
Пустившись в путь, я вскоре оставила позади знакомые извилистые лесные тропинки, перебравшись в предгорья и взбираясь по крутым тропам горных склонов. Той ночью я оказалась дальше от своей поляны, чем когда-нибудь могла представить, лежа под одеялом из звезд, которые никогда еще не светили мне ближе и ярче.
