Длинные ресницы дрогнули, открывая ясные робкие глаза. Я осторожно протянула руку. Он опасливо понюхал мои пальцы, лизнул их в поисках соли и принялся щипать мох.
День прошел спокойно. Я собрала веток и сучьев, нарвала травы и свежих листьев для оленя, подстрелила зайца и положила его жариться на костре. Пока я мастерила носилки, олень пощипывал траву, спал, пил воду из миски и засыпал снова. Я хотела погладить его, но подумала, что это нечестно, раз он не может уклониться.
На исходе дня скорбный рев охотничьего рога всколыхнул тишину леса. Олень встрепенулся и попытался вскочить, сопя и задыхаясь от ужаса. Увернувшись от мятущихся рогов, я положила руку ему на лоб.
— Тебе нечего бояться, — сказала я. — Они дальше, чем возвещает рог, и, к тому же, уходят к западу.
Он снова рухнул на мох. На миг я было подумала, что он меня понял. Но он только сызнова принялся за листья, и я убедилась, что передо мной всего лишь олень.
На закате я нарезала зайчатину, когда нежный голос произнес:
— Я слышу запах зайца?
— Он самый, — ответила я и, отделив половину мяса, положила ее на лист щавеля и протянула ему. — Поешь. Нам придется уйти до восхода луны, чтобы быть дома к рассвету.
— Дом, — вздохнул он. — Мне никогда не вернуться домой.
Прожевав кусок зайчатины, я спросила:
— Почему?
— Политика. Религия. Колдуны. — Он поморщился. — Ты не поймешь.
Этих слов я тоже не знала, поэтому принялась сосредоточенно доедать свою порцию, размышляя, как получше закрепить на носилках свою нескладную добычу. Задача была не из легких, ибо мой трофей был жив и, к тому же, ранен. Он обозвал меня растяпой, а я пригрозила бросить его умирать. Когда он вслух усомнился, что у тщедушной девчушки достанет сил сдвинуть его с места, я взвалила на спину передок носилок и без церемоний поволокла по неровной земле, а он осыпал мою голову проклятьями в такт каждой кочке и рытвине.
Вскоре проклятия сменились стонами. Каясь, я замедлила шаг, но к тому времени, как мы добрались до моей хижины на знакомой опушке, он был без сознания, а повязка на его бедре пропиталась свежей кровью.
Я устроила ему постель у очага и остановила кровь, перевязав рану, пока он не очнулся.
— Если ты пыталась меня убить, у тебя ничего не вышло, — пробормотал он.
— Кабы пыталась, то вышло бы, не сомневайся. Выпей это.
Он приподнял одну бровь — я такого раньше не видела.
— Это сонное питье: валерьяна, ромашка и корень лакрицы. Оно облегчит боль и оленю, и человеку.
— Те охотники преследовали меня, — сказал он. — Раньше или позже они отыщут это место. А взрослого оленя не спрячешь.
— Я кое-что придумала, — сказала я. — А пока выпей и спи.
Когда я была маленькой, мать многому учила меня: как заставить сеянцы расти зимой у огня, как срастить плоть и превратить сырое дерево в прорастающие корнями в землю стулья и покрытые листвой столы. Она учила меня призывать зверей опуститься передо мной на колени, а птиц — присесть мне на плечо. И еще наставляла пользоваться всем этим лишь тогда, когда дело касалось жизни и смерти.
Я знала, что безопасность человека-оленя она таким не сочла бы: мать не жаловала мужчин — ни с рогами, ни без. Но уже три долгих зимы матушка покоилась под кустом падуба за порогом, а я не хотела смерти человека-оленя. Поэтому я вышла на опушку, призывая к себе настоящего оленя.
Он пришел — крупный самец с шерстью цвета бронзы, лишь немногим темнее чем тот, кого я повстречала в лесу. Когда он опустился передо мной на колени, я заглянула ему в глаза и одним взмахом ножа перерезала горло, собирая кровь в чашу. А затем воротилась в дом, где человек-олень метался во сне, и взялась за алый шнурок, охвативший его шею.
Он обжег меня, как крапива.
Я всмотрелась в него, а потом коснулась его тем шестым чувством, что пробудилось во мне пять лет тому, когда я впервые отдала земле свою кровь. Я разгадала, как сплетены нити, и когда распутала их, прядь за прядью, шнурок упал с шеи оленя. Тот вздохнул, заворочавшись на своем убогом ложе из папоротников, и глубже погрузился в сон.
Пока он спал, я освежевала свою нечаянную жертву и разделала тушу. Я как раз прикрепляла тяжелую шкуру на стоявший за хижиной каркас для сушки, когда услышала шум голосов и лай собак. Поспешив изменить облик, я обратилась угрюмой немолодой женщиной с мускулистыми руками и запорошенными сединой волосами — такой была моя мать перед смертью, и размашистым шагом обошла дом, отирая руки о фартук оленей кожи.
На опушке сгрудилась дюжина мужчин, которых я не смогла бы отличить друг от друга, как листья на ветке дерева: все высокие и гибкие, с потемневшей от солнца кожей, а в косицы, как у человека-оленя, вплетены листья, перья и отшлифованные камни. Через плечо у них висели ненатянутые луки, а за плетеные пояса были заткнуты длинные ножи. Казалось, пришельцы измотаны погоней и напуганы, как зайцы.
Один из них выступил вперед — у него были тусклые волосы и золотой браслет на руке.
— Привет тебе, добрая женщина. Мы ищем оленя.
Я сложила руки, чтобы они не дрожали.
