И вот слух о появлении воинов Тимура в Феодосии облетел весь Крым. Правда, еще до маленьких селений эта весть еще не пришла. В небольшой греческой деревушке готовились к встрече Рождества Христова. В домах готовились праздничные угощения, выпекался специальный хлеб василопита, хлеб св. Василия с монетой, которая должна достаться счастливейшему в Новом году. Пекла василопиту и двадцатилетняя красавица Зефира, дочь местного священника Петра. Мечтала девушка о том, чтобы запеченная ею в хлеб золотая монета досталась юноше, которого ждала она из Сугдеи с затаенной радостью. Только почему-то он не пришел, как обещал. Надеялась она, что придет он к всенощной в церковь. Не бывало еще такого случая, чтобы Дмитрий не выполнил своего обещания.
Жители селения, в основной массе это были греки, семьями направлялись к небольшой туклукской церкви. И вот тогда, когда должно было начаться богослужение, один из прихожан принес весть о том, что Темир-Аксак с войском своим находится неподалеку. Безотчетный страх охватил всех, находившихся в церкви. Плакали женщины, беспокойно жались к матерям дети и задумывались старики, ибо по опыту прошлого знали, что когда набегает волна, – песчинкам не удержаться.
Скорбел душой священник отец Петр, благочестивый старец, только лицо его не выдавало тревоги. Успокаивал до поры, до времени, священнослужитель малодушных учил их мириться с волей Божьей, каким бы ни было тяжким испытание.
Стало смеркаться, зазвучало церковный колокол вечерним призывом, твердо и уверенно звучал голос отца Петра. Зефира слушала знакомые с детства слова молитв, произносимые отцом, а сама думала: «Почему не пришел Дмитрий?»
Постепенно напряжение уходило, наступало душевное успокоение, и девушка со всей серьезностью обратилась душою своею к Богу.
Вдруг, что-то еще не осознанное ворвалось в душу каждому. Смолк священник, прислушался. С улицы доносился странный шум. Смутились прихожане. Многие бросились вон из церкви, но не могли разобрать, что делалось на площади. Слышались дикие крики, конский топот, бряцание оружия, проклятия.
Побледнел, как смерть, отец Петр. Сбылось то, что поведал ему когда-то пророческий сон
– Стойте! – крикнул он обезумевшей от ужаса толпе. – И слушайте! Бог послал нам тяжкое испытание. Пришли люди злые, нечестивые. Что можем мы противопоставить им, кроме веры? Вспомним первых христиан и примем смерть, если она пришла, как подобает христианам. В алтаре, под крестом, есть подземелье. Я впущу туда детей и женщин. Всем не поместиться, пусть спасутся хоть они.
И отец Петр, сдвинув престол, поднял плиту и стал впускать детей и женщин по очереди.
– А ты? – сказал он дочери, когда она одна осталась из девушек. – А ты?
– Я останусь с тобой, отец.
Благословил ее взором отец Петр и, подняв высоко крест, пошел к церковному выходу. На площади происходила последняя схватка городской стражи с напавшими воинами Тимура.С зажженной свечой в одной руке и крестом в другой, с развевающейся белой бородой, в парчовой ризе, стоял отец Петр на пороге своей церкви, ожидая принять первый удар. И когда почувствовал его приближение, – благословил всех, сказав:
– Нет больше любви, да кто душу свою положит за други своя…
И упал святой человек, обливаясь кровью, прикрыв собой поверженную на пороге дочь. Слилась их кровь и осталась навеки на ступенях церковки.
И теперь, если вы посетите эту деревню, маленькую церковку, вы, если Господь осенит вас, увидите следы святой крови, пролитой праведным человеком когда-то, много веков назад, в ночь Рождества Христова. И взором чистым от помыслов злых увидите мягко падающие наземь снежинки, Подхватит их ветерок, закружит. И возникнут вопросы в душе вашей: «Что это за рой кружится над, старой туклукской церковью? Не души ли погибших в ту святую ночь Рождества, когда пришел туда Темир-Аксак-хан? И тогда ответ сам родится в вашей душе.
Легенда в изложении И.А. Бунина.
А-а-а, Темир-Аксак-Хан! – дико вопит переливчатый, страстно и безнадежно тоскливый голос в крымской деревенской кофейне.
Весенняя ночь темна и сыра, черная стена горных обрывов едва различима. Возле кофейни, прилепившейся к скале, стоит на шоссейной дороге, на белой грязи, открытый автомобиль, и от его страшных, ослепительных глаз тянутся вперед, в темноту, два длинных столпа светлого дыма. Издалека, снизу, доносится шум невидимого моря, со всех сторон веет из темноты влажный беспокойный ветер.
В кофейне густо накурено, она тускло озарена жестяной лампочкой, привешенной к потолку, и нагрета грудой раскаленного жара, рдеющего на очаге в углу. Нищий, сразу начавший песню о Темир-Аксак-Хане мучительным криком, сидит на глиняном полу. Это столетняя обезьяна в овчинной куртке и лохматом бараньем курпее, рыжем от дождей, от солнца, от времени. На коленях у него нечто вроде деревянной грубой лиры. Он согнулся, – слушателям не видно его лица, видны только коричневые уши, торчащие из-под курпея. Изредка вырывая из струн резкие звуки, он вопит с нестерпимой, отчаянной скорбью.