Присутствовавший на том совещании Ландсберг сидел в сторонке в накинутом на плечи, как он непременно делал в казенных помещениях, арестантском халате. Как и всегда, он старался держаться незаметнее, в обсуждении вопросов участия не принимал, и лишь делал в блокноте какие-то пометки. Тем не менее, Ковалеву показалось, что при упоминании его имени «его каторжанское благородие» как-то по-особому усмехнулся. Да и наябедничал на него наверняка именно этот Ландсберг, почему-то решил болезненно-мнительный смотритель. И про себя решил при случае отыграться на «выскочке-инженере». Чего ему, спрашивается, до чистоты улиц и тротуаров? Занимайся своими стройками, да и будет с тебя — так нет же, всюду лезет, всякой бочке затычка…
Конфликт случился малое время спустя, когда Ковалев проезжал с приятелем мимо строящейся в посту библиотеки. Ландсберг, с разрешения начальства, на стройках носил статское. И стоял спиной к дороге в обыкновенном пальто, что-то живо объясняя некоей даме, со спины Ковалевым неузнаваемой.
Ковалев велел кучеру остановиться и заорал с руганью:
— Ты почему, прохвост, шапку не ломаешь? Воли много взял, такой-сякой-разэтакий???
«Прохвост» живо обернулся, с поворота снимая, как и предписывал устав, шапку. Обернулась и дама — и только тут Ковалев с оторопью заметил, что беседовал Ландсберг не с кем иным, как с женой начальника округа, мадам Таскиной. Мадам, разумеется, ругань Ковалева не услыхать просто не могла, возмутилась, подошла поближе и публично отчитала смотрителя за сквернословие.
— К тому же, господин Ковалев, у людей глаза на затылке не растут, — заметила госпожа Таскина напоследок. — А прежде чем пенять занятому человеку на невнимательность, не худо бы и самому в рабочие часы делом заняться!
Пробормотав какие-то извинения, Ковалев ткнул кучера кулаком в спину: пошел, мол! А тут еще и приятель масла в огонь подлил:
— Ловко тебя, брат, инженеришка каторжный через окружную начальницу «умыл»!
Разозленный Ковалев лишь утвердился в мысли отыграться на «выскочке», и вот вскоре такой случай ему представился. Ландсберг в конторе оживленно спорил с несколькими чертежниками из вольных, а поскольку Ковалев зашел в комнату, по обыкновению, без стука — много чести! — то не сразу обернулся.
— Та-ак, негодяй, ты и в казенном присутствии позволяешь себе без халата находиться! Почему не встаешь, когда начальство входит?!
Ландсберг к тому моменту уже был на ногах, однако спорить не стал, молчал.
— Ну, смотри у меня! — Брызгая пером, Ковалев уже писал записку дежурному надзирателю. Дописав, торжествующе швырнул ее на стол перед Карлом. — На, отнеси! Трое суток «холодной»! И скажи спасибо, что на «кобылу» не послал! Пшел вон отсель!
— Благодарю, ваше благородие! — невозмутимо поклонился Ландсберг, подхватил свой арестантский халат и пошел искать надзирателя карцера.
Тот, прочтя записку смотрителя, только крякнул: сажать в карцер инженера, ведающего всем строительством в посту и за его пределами, пусть и каторжного, показалось ему неуместным и даже чреватым. Но кто он таков, чтобы спорить? Слава богу, что записочка самоличная от Ковалева имеется, сохранить ее надобно! А то ведь иные господа чиновники посылают наказанных за провинности каторжан с устным приказанием — выдрать, или в «холодную» определить.
Препровождая Ландсберга в карцер, надзиратель Дронов, предвидя могущие произойти неприятности, на всякий случай поинтересовался у наказанного: не надо ли сообщить кому о настигшей его неприятности? Услыхав отрицательный ответ, вздохнул про себя. Доложишь начальству — потом от Ковалева неприятностей жди: наябедничал, скажет. Промолчишь — начальство спросит: почему допустил такое несуразие, не доложил?! А теперь, ежели поднимется насчет наказания шум, он присягнет: сам Ландсберг, мол, не велел!
Дверь карцера распахнулась, ухнула мягко куда-то внутрь, в черном сыром пространстве за нею высветился косой прямоугольник светлого пятна на полу.
— Извольте стоять здесь пока! — Сопя, надзиратель протиснулся мимо Ландсберга в душную темноту, затеплил свечу в фонаре, выбрался обратно и скомандовал. — Руки можно держать свободно-с! Заходите, ваш-бродь…
Ландсберг шагнул в «холодную», остановился посреди небольшого помещения, по-прежнему держа руки сцепленными за спиной. По полу и стенам заметались быстрые робкие тени — надзиратель прилаживал фонарь в глубокую нишу рядом с дверью, запирал его решеткой.
— Мелют медленно божьи мельницы, — бормотал нараспев надзиратель Дронов, посопел, пошаркал ногами. — Я ж сказал, руки сва-а-бодно держать можно, нешто непонятно, господин хороший? Во-о-от так-от! Лежанка в углу, как изволите видеть, имеется, однако до ночи в карцере разрешается только сидячее нахождение. Прошу не нарушать-с!
Надзиратель Дронов потоптался у двери, гулко откашлялся, избегая глядеть на доверенного его попечению узника. Блуждая глазами по стенам, продолжил:
