— Я-то, допустим, слова вашей милости про лежание не скажу, коли отдохнуть пожелаете, а вот ежели кто заглянет из начальства, может и того… В общем, вы поаккуратней, Ландсберг! Не подведите старика! Тюфяк выдается только на время сна, после ужина, в десять пополудни… Так что счастливо оставаться, господин Ландсберг!
Как ни сдерживал эмоции надзиратель, а ехидная нотка в голосе все ж проскользнула, прямо-таки запела на слове «господин».
— Так что р-располагайтесь, отдыхайте-с! — Дронов затопал к двери, загремел ключами, закашлял и, сменив тон с официального на приглушенно-приватный, осведомился. — Может, все-таки сообщить кому чего? Известить-с начальство о произошедшей с вами неприятности?
— Не трудитесь, господин надзиратель! — от Ландсберга не ускользнула фальшивинка в голосе своего стража. — Действуйте согласно устава!
— Ну-ну! — Дверь тяжко захлопнулась, и Ландсберг, сделав вперед пару шагов, опустился на деревянный лежак. Доски были совсем сырого дерева, непросушенные, машинально отметил он.
Неприятность, как изволил выразиться надзиратель, была совершенно ожидаемой. Ее ожидание прямо-таки носилось в воздухе все последние месяцы, сгущалось — и вот, пожалуйте! Что-то подобное должно было произойти, просто напрашивалось из двойного положения ссыльнокаторжного Ландсберга. И вот случилось!
Карл невесело скривил губы, погладил сыроватые доски лежака. Спрятал руки в карманы — и тут же левая рука наткнулась на выпуклость в брючном кармане. Он покрутил головой, и в карцере прозвучал короткий смешок: даже обыскивать не стали, что за идиотская ситуация! Извольте видеть — у наказанного арестанта папиросы и спички в карцере! Покосившись на дверь и черную ямку «глазка» в ней, он вынул папиросу, размял, закурил. Что ж, господа, раз проморгали — какой арестант такой фарт упустит?
И лишь сделав пару затяжек, Ландсберг вдруг подумал: а, может, нарочно не обыскали? Так и ждут от него подобной вольности, чтобы наказать еще больнее, жёстче? Ну и пусть! Только не на «кобылу»! На «кобылу», под розги — не посмеют! Розги — это публичность, такое не скроешь, как объявленные ему трое суток ареста в «холодной».
А я еще нужен этому проклятому острову! — с холодной яростью убеждал себя Ландсберг, снова и снова делая глубокие затяжки, нещадно паля папиросу «Байкал».
Докурить удалось без эксцессов — никто не ворвался, не окрикнул. Он встал, на ощупь нашарил в углу за лежаком отверстие приточной вентиляции. Спрятал там окурок, покрутил головой: насмешка судьбы, не иначе! Он ведь сам проектировал и это новое здание тюрьмы в посту Александровском, и пристройку к нему, включая два карцера и надзирательскую. Проектировал и руководил строительными работами, а теперь «испытывает» на себе — потеха, да и только!
Ландсберг снова уселся на нары, закинул руки за голову. Когда же это было? Да года полтора назад, не более!
Ему вдруг стало любопытно: а хватится ли кто-нибудь из власть предержащих за трое суток инженера-арестанта? Конечно, у смотрителя поселений Ковалева наверняка хватило ума прямо приказать чертежникам-«вольняшкам», молчать про инцидент с его арестом, или прямо запретить болтать про наказание «выскочки». Свидетели люди маленькие, на поселение-то вышли из каторжных без году неделя, до сих пор вскакивают при виде любого чиновника как на пружинах — молчать будут наверняка!
Пожалуй, что и не хватятся его: не появится завтра инженер в конторе — подумают, что строящуюся дорогу уехал инспектировать. Либо в Дуэ, на пристань — на очередной ремонт снесенной штормом причальной стенки. Все наряды на десяток-другой объектов утверждены и розданы подрядчикам, поставки камня и лесоматериалов налажены и отработаны до мелочей — разве «чэпэ» случится, не приведи, господи! Тут уж обязательно потребуют: а подать-ка сюда такого-сякого инженера по строительству Ландсберга!
Долгие часы, а то и сутки ожидания Карлу были привычны еще с военной службы. Устроившись на неудобном лежаке сколь можно комфортнее и обхватив руками подтянутые колени, он прикрыл глаза и принялся мысленно шлифовать свой последний, пока еще не законченный литературный «пустячок» для газеты «Владивосток».
Пописывать короткие рассказы, называемые в газетах того времени фельетонами, он начал с год назад. Первая публикация родилась случайно: описывая впечатления и настроения от сахалинской природы в личном дневнике, он вдруг понял, что невольно подражает прочитанному недавно в газете путевому очерку о приамурской тайге. Не дословно, конечно, а стремится точными и короткими словами, как тот неизвестный автор, передать приглушенный хруст валежника, шепот ветра в вершинах кедров, птичью перекличку.
