Однако если от вида обнаженных женских тел, в большинстве своем молодых, мужчины-арестанты из соседнего трюма испытывали только моральные страдания, военные морячки из караульной команды, пользуясь своим свободным состоянием, весьма скоро нашли практический выход из положения.
Матросы прорезали в парусиновых рукавах принудительной вентиляции дыру, горловина которой моментально в случаях тревоги стягивалась. И в тот же вечер, когда «Ярославль» встал на ночную стоянку у одной из станций в Суэцком канале, в женском отделении из вентиляции вылезли первые «пластуны».
Для порядка повизжав (впрочем, не слишком громко), женщины-арестантки тут же доказали, что у них практический склад ума.
— Чаво приперлись? А подарочки принесли? — встретил моряков разноголосый хор.
Старухи же, выскочив вперед и заслонив собой аппетитных товарок, начали ставить условия:
— Молодого тела захотелось, господа матросики? Извольте-позвольте! Только нынче у нас молодухи в полтинник идут! Да нам, старым, за «сватовство» по гривеннику! А иначе шум подымем!
Матросы переглянулись: такого оборота они не ожидали.
— Да на что вам деньги, бабочки? — попробовали они пойти на хитрость. — Все одно старший помощник на обысках все поотбирает! И потом: кто со служивых деньги-то за енто дело берет?
— Нет полтинничков — нет молодух! — стояли на своем старухи.
Пошептавшись, матросы решили пойти в обход, и стали обещать женщинам «важнеющие» подарки — не сейчас, разумеется, а чуть погодя, после прибытия парохода на острове Цейлон.
— Такие платочки из увольнительной вам принесем, бабочки — все на Сахалине вашем обзавидуются!
Но арестантки стояли насмерть:
— На Цейлоне вас то ли пустют на берег, то ли нет — неизвестно! А денюжки нам нынче требуются! Так что другого разговора не будет!
Матросы опять пошептались, потом один из них, кряхтя, уполз через лаз в парусине на волю — добывать у товарищей мелочь.
— Как зовут-то тебя? — спохватился после «сеанса любви» один из матросов, торопясь попасть ногами в штаны.
— Тебе кака разница? — хихикнула новоиспеченная «жрица любви». — Думаиш, тебя единого дожидаться тута буду?
Удовлетворенные матросы выползли через лаз, на ходу обмениваясь впечатлениями. А через несколько минут через «тоннель любви» полезла следующая тройка матросов, держа в зубах приготовленные полтиннички.
Простая и бесхитростная жизнь в женском арестантском отделении продолжала бить ключом и в следующую, и в последующие ночи. Не помогли и устраиваемые капитаном и его помощниками засады. Вскоре к караульным матросам присоединились многие из членов экипажа «Ярославля» — у тех с наличностью было получше. «Жрицы любви» подняли тарифы, но и это никого не останавливало!
Сонька в этих оргиях участия не принимала. Ей, хлебнувшей немало грязи в детстве и юности, все эти «непотребства», тем не менее, были чужды и противны. Может, оттого, что 35-летняя женщина была для молодых «кобелей» не слишком «лакомым кусочком»? Скорее уж наоборот: европейская знаменитость привлекала и самых молоденьких матросов — всякому было бы лестно при случае небрежно упомянуть о том, что нынче вот «оприходовал» ту самую Соньку Золотую Ручку. К ней подступались с недвусмысленными предложениями — она только сверкала глазами и недобро ухмылялась. А на слишком настойчивых в упор глядела своими глазами цвета стали так, что матросики мгновенно тушевались и отступали от знаменитости, ища женщин попроще и посговорчивее.
Заняв самое прохладное место в трюме, Сонька с недоброй улыбкой обмахивалась веером, сделанным их тряпочек и щепочек, и проводила время в размышлениях. О чем? О чем могла думать мадам Блювштейн, кроме как о свободе?
Надо заметить, что в последние годы она часто задумывалась о дочерях и их будущем, о своей старости. В свое время в российских городах и даже в Европе она благоразумно сделала несколько тайников, в которых хранила наиболее ценные ювелирные изделия, драгоценные камни. Ни одному следователю, ни одному суду она так и не призналась, что где-то хранится ее добыча. Дерзко отшучивалась, ссылалась на свое мотовство, на «слабую женскую память».
Часть драгоценностей она в свое время сумела превратить в звонкую наличность — но, увы, ее было немного. Чтобы выгодно, не за гроши продать легко узнаваемую «ювелирку», было нужно время, и, конечно же, свой, доверенный мастер. А с этим Соньке никак не везло! Мастера или бездарные попадались, или совсем бессовестные: когда она после очередной неприятности с арестом или короткой «отсидки» являлась за своим отданным на сохранение добром, ее «не узнавали», гнали прочь.
И все равно припрятанной добычи должно было хватить надолго — нужна была только свобода…
