— Здравствуйте, Карл Христофорович… Я вот услыхала про вас и решила… В общем, господин Дронов позволил… Тут каша с мясом, Карл Христофорыч… Узников ведь положено кормить! Не обессудьте, ничего более я раздобыть не смогла… Вы не сердитесь?
— Сердиться на вас? Что за нелепость, простите? Разумеется, нет! — Карл бережно взял Дитятеву под локоток, подвел к нарам.
— Господи, Ольга Владимировна! Какими судьбами? Впрочем… Проходите, сделайте милость… Тьфу, о чем это я — в карцер приглашаю!
Растерянность Ландсберга, и нелепость ситуации были столь очевидны, что Дитятева невольно рассмеялась. Ойкнула, прикрыла смеющийся рот ладошкой, испуганно оглянулась на надзирателя. Дронов же, распустив по лицу умильные морщины, кивал как китайский будда: ничего, мол, ничего, дети мои!
— Не извольте беспокоиться, госпожа Дитятева! В отделении никого, кроме господина Ландсберга, нынче не содержится. Так что можете чувствовать себя совершенно свободно! Да-с! Проходите, ежели вам будет угодно. А желаете, я вас и господина Ландсберга в надзирательскую провожу? Там посидите… Желаете-с?
— Нет-нет! К чему это беспокойство? Впрочем… Как вы полагаете, Карл Христофорович?
— Мне все равно. Проходите сюда, Ольга Владимировна!
Вот уж кого Ландсберг сегодня не ожидал увидеть, так это ее. Ольгу Владимировна Дитятеву.
— Карл Христофорович, с кашей-то как? — жалобно спросила Дитятева. — Она остывает, знаете ли… Хоть и в платках.
Пряча улыбку, Ландсберг принял теплый сверток из рук посетительницы и предложил:
— Не сочтите за дерзость, Ольга Владимировна — может быть, и вы присоединитесь к завтраку узника? Знаете ли, будет потом что вспомнить — как вы на далеком Сахалине кушали в карцере окружной тюрьмы. Ложку, я смотрю, вы захватили, а у меня своя имеется тут. Из одной посуды есть, правда, придется — зато как романтично!
— А надзиратель? Он не воспротивится?
— Ну что вы, Ольга Владимировна! Да вы садитесь, садитесь вот сюда! Тут чисто, тюрьма совсем новая, сам проектировал и строил, как говорится. Вот так… Это называется — нары. Или, по-тюремному, шконка.
Смущаясь и неуверенно улыбаясь, Дитятева присела на краешек нар, взяла в руку ложку.
— Не стесняйтесь! И расскажите мне, что там на воле делается, Ольга Владимировна? Узникам, знаете ли, первым делом сообщают о том, что происходит за тюремными стенами.
— Да что тут особенного может происходить? Знаете, Карл Христофорович, мне кажется иногда, что на этом острове жизнь давным-давно остановилась, а время течет как-то по-иному, чем во всем другом мире!
Ландсберг держался просто, все время шутил и подбадривал посетительницу, и ее смущение необычной ситуацией мало-помалу проходило.
Под конец своего визита Дитятева, наконец, спросила — почему он не дал знать о случившемся с ним своим друзьям?
Ландсберг сразу стал серьезным.
— Друзьям? Милая Ольга Владимировна, у меня здесь нет и не может быть друзей.
— Но господин начальник округа Таскин и его супруга, как мне кажется, очень тепло к вам относятся…
— Да, это так. Но друзьями их не назовешь при всем желании. Они ценят во мне небесталанного, простите за нескромность, инженера и архитектора. Уважают мои знания и опыт, ценят то, что я усердно тружусь, по мере сил, во благо этой отдаленной части России. Но моего прошлого они, уверяю вас, не забывают! И никогда не забудут обстоятельств, благодаря которым я здесь очутился. Они поддерживают меня, как мне кажется, лишь в той мере, что достаточна для сохранения моей работоспособности. Так-то, Ольга Владимировна!
— Ну хорошо, пусть так! Но то, что вы здесь, и наказаны не за проступок, а лишь по своеволию господина Ковалева — разве здесь они не могли бы вмешаться?
— Могли бы, Ольга Владимировна. И вмешаются, ежели узнают. Но мне это вмешательство вряд ли пойдет на пользу.
— Отчего же?
— Ну, посудите сами! Карцер вполне комфортен, трехдневное заключение здесь не пойдет мне во вред. Только отдохну, знаете ли, от ежедневных текущих забот и суеты. И Ковалев будет удовлетворен. А теперь давайте рассмотрим ситуацию с моим досрочным освобождением. Меня выпускают, Ковалеву делают строгое внушение. Его досада и злость всех других моих врагов на «любимчика» начальства не исчезнут! За мной будут продолжать следить в десятки глаз, ждать случая, что я оступлюсь, нечаянно нарушу что-нибудь! Зачем мне это, Ольга Владимировна?
— Ну, коли так! — вздохнула Дитятева.
— Именно так! К тому же могу открыть вам «страшную» тайну: буквально через два месяца истекает пятилетний срок моей каторги, одна треть определенного судом наказания. И по закону я получаю право выйти на поселение — то есть становлюсь практически свободным человеком — правда, без права покинуть этот остров. Боже мой, Ольга Владимировна, вы только представьте — через самое скорое время я смогу сбросить этот проклятый каторжный халат! Мне не надо будет соскакивать с тротуара в грязь всякий раз при встрече с чином местной администрации! Так что пусть все идет так, как идет, Ольга Владимировна!
