— Ну что вы, Ольга Владимировна! С собой, кроме ружей и самого необходимого, у меня ничего и не было! Таежные припасы — это что-то вроде закона лесного. Соль, спички, сухари, бутылку с чем-нибудь согревающим таежники в заимке всегда держат. Не хозяину, так другому путнику пригодится, если набредет на заимку. Пельмени замороженные я еще с месяц назад здесь оставил. И лампу с собой не вез. Дровишки сухие, видели, наверное, в сенях припасены. Запас керосина. И шкуры медвежьи — видите, целый угол заняли! Не всё открыто, правда, держать приходится — Сахалин все-таки не Сибирь-матушка. Это там обобрать лесную избушку страшным грехом почитается. В Сибири, мне бывалые люди рассказывали, у лихого человека и рука не поднимется что-нибудь из заимки украсть. А в наших сахалинских пенатах добрые люди, почитай, и не ходят по тайге… Забредет беглый бродяга голодный — что не съест, то с собой утащит. Ну какой с него спрос…
К концу таежного ужина избушка окончательно протопилась, стало жарко. В щелях бревенчатых стен кое-где заблестели капельки выступившей смолы. Пока Ландсберг курил на улице, Дитятева снова переоделась в привычную одежду — длинную темную юбку и кофточку, лишь прибавила к наряду неизвестно для чего захваченную нитку бус.
Убрали со стола. Ландсберг расстелил на полу перед печкой несколько шкур, принес из сеней короткие чурбачки.
— Это вместо кресел, — пошутил он. — А печка пусть камином будет на сегодня. Устраивайтесь, Ольга Владимировна! Спать захотите — говорите без стеснения! Вы сегодня такой променад совершили — спать крепко будете, обещаю! Без сновидений!
— Мне всегда сны сняться, — покачала головой Дитятева. — Иногда такие странные, двойные какие-то.
— Это как же?
— Ну, один сон обычный — ходишь где-то, бежишь, разговариваешь. И тут же вроде я со стороны наблюдаю за собой, опекаю себя спящую. Ежели падать, допустим, во сне приходится — я-вторая себя первую успокаиваю: не трусь, мол, это же сон! Смешно?
— Не знаю, право…
— Расскажите что-нибудь о себе, Карл Христофорович! — попросила Дитятева. — Я ведь много чего о вас не знаю, хоть и женой перед людьми почитаюсь… Ну, хоть о детстве своем. Я ведь, признаться, никак вас маленьким представить не могу!
— У меня было очень холодное детство, Ольга Владимировна, — вздохнул Ландсберг. — Но это я понял, когда повзрослел… А пока был мальчишкою — полагал, что все так живут. Взрослые занимались хозяйством, я с сестрами был предоставлен самому себе. Старший брат Генрих помогал отцу и вместе с работниками целыми днями пропадал в полях или в кузнице. Зимними вечерами семья собиралась в каминной — но и там каждый занимался своими делами. Генрих возился со счетами и какими-то бумагами, мать вязала в уголке вечные носки. К отцу часто приходили соседские старики-помещики. Они пили пиво и говорили о старых временах. Мне только и оставалось слушать их рассказы — причем задавать какие-то вопросы я никогда не осмеливался — это в нашей семье не было принято. Больше всего я любил слушать про своих далеких предков-крестоносцев. Про их походы во имя спасения гроба господня, про сражения… Потом брат отвез меня в Санкт-Петербург, на военного учиться. Фельдфебель, классный дядька в школе вольноопределяющихся, был чем-то похож на моего отца. Он был очень строг и совершенно не обращал внимания на мальчишек-юнкеров. И в то же время ни одна наша проказа или отступление от военного устава не проходила мимо его внимания… Но вы, кажется, спите?
Ландсберг, не получил ответа, прислушался к ровному дыханию молодой женщины, подбросил в печурку дров и поглубже зарылся в шкуры в своем углу.
Ко времени пробуждения Ольги Владимировны Ландсберг успел совершить лыжную вылазку к местам, где были разбросаны отравленные приманки для лисиц. Вернулся Карл не с пустыми руками: два охотничьих трофея, один из которых оказался чернобуркой, уже лежали в сенях, упакованные в мешки.
К его возвращению избушка уже заметно выстыла, и холод заставил Ольгу Владимировну во сне с головой залезть под покрывала и медвежью шкуру. Стараясь не шуметь, Карл принес из сеней несколько поленьев, затопил печку и поставил на огонь чайник. Однако, как Ландсберг не старался, Ольга Владимировна все-таки проснулась. Из-под шкуры показались глаз и прядь волос.
— А я, кажется, уснула вчера и не дослушала ваш рассказ, — повинилась Дитятева. — Так что вам вечером кое-что придется повторить! Вы не возражаете?
— Доброе утро, Ольга Владимировна! — улыбнулся Ландсберг. — Разговоры разговаривать — не мешки таскать: конечно, расскажу, коли интерес имеете. Извините, разбудил своими хозяйственными делами… Впрочем, таежникам долго спать не положено-с! Как вам на новом месте?
— Ой, вы знаете, выспалась! И ничего во сне не видала, спала как убитая. Доброе утро, Карл… Христофорович.
— Я сейчас выйду, а вы вставайте, «чистите пёрышки»! Десяти минут вам хватит?
— Хватит и пяти! — весело сообщила Дитятева.
Когда Ландсберг через пять минут вернулся, чайник уже весело шумел на печке, а Ольга Владимировна, привела в порядок свое ложе и грызла найденный сухарь.
