— Да, я вижу, он ее тогда все-таки догнал, — сказала Пален, которой я, конечно, рассказала всю историю про «Конформиста» и громовскую охоту на манекенщицу. — Вот сука!
— Кто, она?
— Она тоже! Но я про твоего козла. Посмотри, слюни пускает, глаза бы мои на него не смотрели! И бывает же такое урыльство на свете! Только ты такое сокровище могла откопать. Все, пошли отсюда.
— Никуда я не пойду! Ты пришла меня поддержать, так поддерживай, а не действуй мне на нервы.
— Все, мать, не психуй, а то люди уже оглядываются. Улыбайся и получай удовольствие. Я могу пока пойти картины посмотреть?
— Нет, стой рядом.
Ко мне подходили знакомые, обменивались впечатлениями. Я пыталась отогнать от себя эту мысль, но мне казалось, что все смотрят на меня сочувственно. Но один человек был явно рад — в задних рядах я разглядела Шустова, который мне злорадно улыбнулся.
Громов начал декламировать стихи. Он выл, кричал, блеял, смеялся, размахивал руками, ломая свои длинные пальцы, и трясся всем телом, как шаман в состоянии транса.
— Он же совсем псих, — зашептала Пален. — Посмотри на его пальцы, они у него все вогнутые, видишь? Это клинический признак шизофрении.
Стыд за себя соединился во мне с чувством неловкости за него. Мне хотелось провалиться сквозь землю, только бы оказаться подальше отсюда. Меня так колбасило, что я не понимала смысла произносимых им слов, как будто он говорил не по-русски. Но народу нравилось. Они смеялись и аплодировали. От энтузиазма публики Громов входил в еще больший раж, трясся и орал так, что я думала, его хватит удар.
Потом Кирилл присоединился к нему с гитарой, и они начали исполнять песни из своего репертуара.
— Господи, он еще и поет? — опять вступила Пален. — В жизни не слышала более мерзкого голоса. Я думаю, даже его маме он не нравится.
— Его мама умерла.
— Царствие ей небесное, — Пален истово перекрестилась, — но, по крайней мере, ей теперь не надо его слушать.
Громов, продолжая выкрикивать, какой он крутой кролик и как он перетрахает всех и вся, опустился на колени перед манекенщицей и на чал снимать с ее ноги туфельку. Туфелька была размера 44-го, не меньше.
— Все, больше не могу, меня сейчас вырвет, — Пален схватила меня и потащила за собой. На этот раз я не сопротивлялась.
Уходя, мы увидели, что стеклянную витрину вокруг русалки убрали и вокруг ее постамента стоят ведра с краской. Хеппенинг заключался в том, что теперь все желающие могли принять участие в ее раскрашивании. Русалка перевернулась наконец с живота на спину, демонстрируя всем свои груди и торчащие соски. Автор проекта первым взялся за кисть. Вначале его примеру никто не последовал, все только стояли и смотрели, как он красит ей живот в синий цвет, но потом желающие хлынули потоком, так что кое-кому кистей не хватило. Но они не переживали — обмакивали в краску руки и ими мазали голое тело.
Находиться дома было тяжело. Отец разговаривал со мной сквозь зубы — он злился, что я бросила университет, болтаюсь неизвестно где и занимаюсь неизвестно чем. В прямую конфронтацию со мной он не вступал, зато настраивал против меня маму, которая устраивала мне длиннющие пролечки, неизбежно заканчивающиеся слезами. Времена, когда она смеялась моим прикидам и сама что-нибудь этакое предлагала, когда мы с ней сидели на кухне за чаем, вместе слушали «Аквариум» и «Кино» и болтали о роке, давно прошли. Она постоянно пилила меня за поздние возвращения и принюхивалась, не пахнет ли от меня алкоголем.
Хуже всего было то, что мама позвонила в консультативную службу для родителей трудных подростков. Там предположили, что я употребляю наркотики. С подачи консультантов мать начала рыться в моих вещах. Наркотиков она не нашла, зато обнаружила презервативы, так и валявшиеся на дне рюкзака с тех пор, как Марина мне их торжественно вручила. Воспользоваться ими мне пока не пришлось, потому что Громов в ультимативной форме отказывался их надевать.
— Мой хуй и гандоны — две вещи несовместные, — переиначивая Пушкина, декламировал он. Все-таки сильна в русском человеке любовь к поэзии.
Презервативы подействовали на маму, как красная тряпка на быка. Думаю, найди она и в самом деле шприц с героином, жгут и иглу, это бы ошеломило и разозлило ее гораздо меньше. Презервативы подтвердили самые ее страшные опасения — ее дочь занимается сексом.
— Ведь ты говорила мне, что ты не спишь с ним! — кричала мама, потрясая пачкой презервативов над головой.
— Ну, извини, что я тебя обманывала, — на этот раз я была спокойна, как удав. Меня больше не задевали все эти драмы и восклицания.
— Боже мой, боже мой! Как ты могла? Почему я, идиотка, остановила отца, когда он хотел начистить лицо этому негодяю?
— Мама, ты себя слышишь? «Начистить лицо»? Ты говоришь как Софа.
— Не смей меня так оскорблять, нахалка! Я тебе не позволю превращать меня в клоуна, я сотру эту гадкую улыбочку с твоих губ. И сколько времени это уже продолжается? Он что, смел приходить в наш дом, в то время как… — Мама задохнулась от ужасной мысли.