На душе стало легко и весело, и я отдалась на милость друзей, готовых меня опекать. Мне нашли аккредитацию кого-то из музыкантов, еще не приехавших на фестиваль, и несмотря на то что имя на ней было мужское и известное всей стране, я свободно тусовалась всюду, где хотелось. Настроение у меня улучшалось с каждой минутой, и портило его только постоянное присутствие за моей спиной Вити, который, кажется, даже пытался отнять у меня то бутылку, то косяк. Наконец он куда-то исчез, и я вздохнула с облегчением. От меня ни на шаг не отходил один очень симпатичный журналист из Воронежа или Горького, я не запомнила, который предложил напечатать все, что я напишу. У него была милая бородка-эспаньоль, и я сразу назвала его про себя Арамисом. Вдруг, как из-под земли, передо мной вырос Громов, схватил меня за руку и куда-то потащил. Я ужасно злилась на него, не хотела его видеть и разговаривать с ним, но крутом были люди, что же мне оставалось? Драться с ним?
— Отпусти, пожалуйста, мою руку, — как можно холоднее сказала я. — Ты делаешь мне больно.
— Ой, ради бога, не строй из себя целку, тем более я как никто знаю, что ты ею никогда и не была. Давай скорее, сейчас нас будут снимать для телевидения, для «Пятого колеса».
— Что? — я стала как вкопанная.
— Так, что же ты такая лохматая? — он начал поправлять мне волосы, убирая их с лица. — Не женщина, а сенбернар. Кстати, что у тебя с глазами? Ты что, обдолбалась, что ли? У меня будут брать интервью про «Гонзо», у Бурляева тоже про его журнал, ну и ты что-нибудь скажешь, типа как молодая, новое поколение.
— Сережа, я боюсь.
— Не ссы. Ну, что стоишь, пошли давай, они там уже носом землю роют.
Меня, конечно, никто интервьюировать не собирался, но решили использовать как фон. Откуда-то бодро притащили стол, поставили меня за него, как за прилавок, и Громов сунул мне в руки пакет со свеженапечатанными номерами «Гонзо». Легально напечатанными в настоящей типографии и с ценой на тыльной стороне обложки. Телевизионщики предполагали, что, пока я буду тихо и спокойно стоять себе на заднем плане за своим импровизированным прилавком с журналами в руках, Громов будет вещать о значении рок-журналистики в рок-движении. Но народ, увидев свежие номера «Гонзо», взял мой стол на абордаж, не обращая никакого внимания на камеру, оператора, мохнатый микрофон, женщину-репортера и Громова. У меня выхватывали журналы, совали деньги и сваливали, а Громов, стараясь переорать толпу, косясь на меня безумным глазом, пытался членораздельно объяснить широкому зрителю, почему так важно, чтобы в стране были квалифицированные издания о рок-музыке. Тут кто-то, пытаясь вырвать журнал у меня из рук, заехал мне локтем по лицу. Из разбитой губы сразу пошла кровь. Громов развернулся и со зверским выражением лица откинул чувака в сторону. Тот отлетел на пару метров, споткнулся и упал. Громов покраснел какими-то жуткими пятнами, борода и волосы встали дыбом, от резкого движения несколько пуговиц на его рубашке отлетели. По-моему, журналистка испугалась. Между тем последние номера у меня расхватали, и я осталась с пустыми руками. Толпа нехотя стала рассасываться.
— Ты что, все журналы продала? — в ужасе спросил Громов, когда его наконец отпустили.
— Да они меня чуть не разорвали на куски, — ответила я, ощупывая свою распухшую губу.
Он схватился за голову.
— У меня же ни одного номера не осталось. Я теперь не смогу никому ничего дать. Я привез похвастаться, показать типографский номер… Ох, все пиздой накрылось. Меня убьют. Ладно. Как я говорил, нормально?
— Я ничего не слышала, до меня только обрывки фраз доносились. Вокруг так орали и толкались — и потом, мне нужно было следить, чтобы они мне деньги давали.
Мы пересчитали деньги. Оказалось, что я получила даже больше, чем стоили все журналы. Видимо, люди, не дожидаясь сдачи, поскорее отходили в сторону, боясь, что кто-нибудь вырвет журнал у них из рук. Громов взял деньги и за двойную или тройную цену купил себе пару номеров у кого-то из тусовки.
У меня кружилась голова, очень хотелось есть и болела разбитая губа, но меня уже снова куда-то вели, с кем-то знакомили и протягивали стакан с вином.
Божена с Лехой готовились к свадьбе. У Божены свадебный костюм был, и она с гордостью продемонстрировала мне его — почти не ношенные джинсы, оставшиеся еще с первой беременности.
— Смотри, почти новые, я их и года не носила; когда родила, они мне сразу стали велики!
В самом деле, чем не свадебный наряд?
А вот у Лехи ситуация со свадебным костюмом была значительно хуже. Его единственные джинсы, штопаные-перештопаные, шитые-перезашитые, не имели уже ни джинсового окраса, ни джинсовой формы, а выглядели как нижняя часть крайне «убитой» тюремной робы лагерного доходяги.
— Не, ну это не вариант. Надо ехать в Малаховку, — осмотрев Леху, решил народ.
Малаховка была на тот момент единственным местом в Москве, где можно было купить джинсы.