— Сережа придет позже. — Они меня раздражали, и мне не хотелось ничего им объяснять. «Какого черта он их позвал? Нам что, вдвоем заняться нечем?»
Идея пойти на Преображенку принадлежала мне. Мне надоело, что мы вечно мыкаемся, неприкаянные, по Москве, не имея возможности остаться вдвоем и заняться любовью. Квартира на Преображенке, в которую мы с мамой и отцом переехали, когда я пошла в первый класс, стояла пустая. По идее, предполагалось, что там будет жить бабушка — это был родственный обмен: мы возвращались в старую большую квартиру маминых родителей, а бабушка переезжала на Преображенку. Но отец был постоянно в разъездах, или они с мамой ссорились, и он уходил жить к Софе, и тогда бабушка сразу же переезжала к нам, а потом как-то забывала уехать к себе. Короче, большую часть времени квартира стояла пустая, то есть, по существу, пропадала, и было просто необходимо использовать ее по назначению. Я сделала дубликат ключей и отправилась на разведку. Хорошая квартира в хорошем состоянии — и в моем полном распоряжении. А главное, там была кровать.
— Давай вечером пойдем ко мне, — предложила я Громову.
— К тебе? У тебя же мама дома. Или она меня резко полюбила?
— На другую мою квартиру. У меня, в смысле у нас, есть однокомнатная квартира на Преображенке. Три минуты от метро. Там никто не живет. Можем ею пользоваться.
— Слушай, это же просто фантастика! Что же ты раньше молчала! Пустая квартира, практически в центре, да еще рядом с метро… так, дай подумать, как ее использовать поумнее…
— Я как раз и думаю, как ее использовать по назначению. А у тебя какие мысли, Сережа? — сказала я самым обольстительным своим голосом.
— Надо позвать Кирилла, мы можем репетировать! У него дома жена, маленький ребенок — там неудобно. У меня отец… Так что твоя квартира — идеальный вариант.
Я знала, что Кирилл был его однокурсником в университете, с которым они вместе создали рок-группу. Громов выступал как вокалист, а Кирилл писал музыку и тексты. Для записи альбомов они звали музыкантов из других групп. Группа была настолько андеграундной, что никогда не выступала живьем, а только записывала альбомы. Поверить в то, что Громов поет, мне было трудно. Когда он в пьяном виде иногда начинал музицировать, то Демонстрировал голос очень громкий, но полное отсутствие слуха и вообще музыкальности.
— Блин, Сережа, ты же петь совсем не умеешь, — только и сказала я, узнав о его карьере рок-вокалиста.
— Кто угодно умеет петь. Даже ежа можно научить. Главное — экспрессия и артистичность. Ты же не будешь отрицать, что того и другого у меня в избытке. Нашей группе нужен именно такой солист, как я. И потом, многим нравится, как я пою Особенно юным девкам. — Кажется, он обиделся. — Кстати, чтоб ты знала, я учился в музыкальной школе и меня считали очень способным, — запальчиво добавил он после паузы.
— Да, и на чем ты играл? — спросила я. — На кларнете?
— Почему ты так думаешь?
— Да таких рыжих, как ты, берут только на кларнет — готовят клезмерскую музыку играть. Чтобы потом было кому выступать на фестивалях музыки народов СССР. Ты бы здорово представлял Биробиджан.
— Очень смешно. Во-первых, я не рыжий, я светлый шатен, у меня просто немного рыжеватая борода, как и положено Льву по гороскопу. Все Львы немного рыжеваты. Во-вторых, я играл на трубе.
— И что?
— Я не закончил. Но на парочке похорон сыграл, там моей квалификации хватило.
Громов достал из портфеля деревянную рамку с натянутыми на нее нитками, всю в непонятных узелочках. Завязал еще один и, глядя на него, нетвердо заблеял.
— Я беру до диез, — объяснил он нам с Машей в ответ на наши удивленные взгляды.
Кирилл, наверное, был к этому привычен; не обращая внимания на экзерсисы Громова, он тихонько наигрывал что-то на гитаре. Налили принесенного с собой вина, выпили. Потом Громов запел, и это было страшное зрелище. Он весь изгибался, выкручивался, жутко манерничал и гримасничал. Жилы у него на шее вздулись, лицо покраснело, борода торчала вверх, как у Ивана Грозного из фильма Эйзенштейна. Периодически Громов со стуком падал на колени и воздевал руки вверх, что только усиливало сходство. Кирилл, в ответ на это, вскакивал со стула и нависал над ним, так что казалось, будто сейчас они сольются в страстном поцелуе. Мне было до того неловко, что я даже не могла разобрать слов, которые выкрикивал Громов. Я украдкой посмотрела на Машу, та смотрела на них во все глаза, улыбалась и качалась в такт музыке. Ей явно нравилось. Снова выпили, опять запели. Они сыграли весь альбом, и на этом их творческие силы закончились. Выхлебав еще стакан вина, Кирилл потребовал включить телик и выключить свет. Какое-то время мы смотрели телевизор, а Громов флиртовал с Машей, которая хвалила их музыку, его пение и его сценический образ.
— Вы должны выступать. Народ должен вас видеть, а не только слышать! — с энтузиазмом говорила Маша.
— У нас интеллектуальная группа, мы не панки какие-нибудь, чтобы выступать в клубах. Нам подходит работа в студии. — Громов щурил на нее свои зеленые глаза, как кот на сметану.