Мы обошли здание театра. Несложно было догадаться, что раз акция называется «Задворки», значит, все будет происходить во дворе. За забором уже звучала музыка и возбужденный гул голосов.
— Ну конечно, уже все началось. Хрена теперь кто-то будет вылавливать Шевчука, чтобы провести непонятных рок-журналистов. — Громов убеждал себя, что мы правильно сделали, что ушли.
В одном месте забор оказался пониже, и, в принципе, через него можно было перелезть. Для Громова, с его ростом и длиной ног, это было совсем не сложно. Он приставил к забору какую-то цистерну, найденную в кустах.
— Я сейчас перелезу и буду ловить тебя с той стороны.
— Сережа, я не смогу. Здесь высоко.
— Глупости, все ты сможешь. Я видел, как ты умеешь через заборы лазить.
Я оценивающе оглядела забор. Я действительно умела лазать и прыгать, но представить себе, что вот сейчас я, в платье и на каблуках, перелезу через ограду, чтобы попасть на междусобойчик в Ленкоме, не получалось.
— Я не полезу. Лучше ты найди Шевчука и скажи, чтобы он вынес билеты на служебный вход. У них же три билета, так что я смогу теперь пройти.
— Ладно, попробую. Но ты не уходи, пока я тебе не скажу. Все, я полез. Вот, блядь, так и буду всю жизнь с рваными яйцами через заборы скакать.
Он подтянулся на руках, занес ногу над оградой и спрыгнул с той стороны.
Я стояла и смотрела вверх.
Его голова появилась над забором.
— Алиса? Ну, чего ты замерла? Лезь на бочку.
— А на чем ты стоишь, что тебя видно? — удивилась я.
— На собственном хую. Не отвлекайся. Залезай.
— Сережа, не сходи с ума, я никогда не смогу перелезть через этот гребаный забор. Иди ищи билеты.
— Да тут толпа людей, я его никогда не найду. Лезь на бочку! — зарычал он на меня.
Он обладал такой властью надо мной, что я, как под гипнозом, влезла на чертову цистерну.
— Так, теперь попробуй подтянуться максимально высоко на руках, а я перехвачу тебя за талию и перенесу.
— А если у тебя не получится?
— Вот блядь, прыгай уже!
Ухватившись за край забора, я подпрыгнула так высоко, как могла. Громов обеими руками схватил меня и перетащил через забор, довольно сильно поцарапав мне бок. Очутившись в воздухе, без опоры, я зажмурилась от ужаса.
— Сережа, Сереженька, только не урони меня, — только и выдохнула я.
Я открыла глаза — Громов стоял на стуле, держа меня на руках, а вокруг сидели люди и с интересом наблюдали за всей операцией по моей транспортировке. Когда он опустил меня на землю, раздались аплодисменты. Мне было ужасно неловко, что все смотрят на меня и улыбаются, бок саднило. Я стеснялась проверить, цело ли платье, поэтому не придумала ничего лучше, чем как маленькая ухватиться за Громова и прижаться к нему, чтобы спрятать возможную дыру.
— Сережа? Сережа, посмотри, у меня платье не порвалось? — шепотом попросила я его.
— Вот что, милая барышня. Берите своего Се-Режу и идите приведите себя в чувство. После таких подвигов не мешает выпить, — густым басом благосклонно изрек театральный старик в твидовом пиджаке и бабочке. — Эх, молодость, — сказал он нам в спину.
Громов был невероятно доволен собой, а я мечтала поскорее выпить, чтобы стереть из головы картину самой себя в коротком платье, размахивающей голыми ногами над головами богемной публики. К слову, французское платье оказалось на высоте, оно не порвалось и меня не опозорило.
Вино наливали совершенно бесплатно из больших бочек с краниками, а закуски разносили на подносах — хватай, кто первый успеет. Жарили шашлыки. Возле одной из бочек мы обнаружили грустного Бутусова. Он был в своих обычных черных галифе, черной рубашке и сапогах до колена на высоких каблуках. Меня удивил его небольшой рост: на сцене он всегда казался мне высоким. У него были подведены черным карандашом глаза и накрашены губы. В этой театральной тусовке он был чужеродным элементом, потому что выглядел самым театральным персонажем, в то время как остальные были абсолютно конвенциональны и даже буржуазны. На Бутусова косились — все-таки на тот момент «Наутилус» был, наверное, самой популярной группой в Советском Союзе, — но никто не подходил. Он стоял в маленьком палаточном павильоне возле бочки с вином и напивался в одиночку. Увидев нас, Бутусов по-детски обрадовался.
— Ребята, а я тут один! Где вы были? — сказал он нам как родным.
— А где все, почему ты один? — спросил его Громов запросто.
— Да я один и должен выступать. Все в Питере, а я в Москве, и Шевчук меня сюда вписал. Сказал, что творческая интеллигенция хочет познакомиться с новым поколением, приобщиться к рок-н-роллу.
— Ну, и как идет? — спросил Громов, с сомнением оглядывая публику.
— Чувствую себя здесь совершенно чужим и не к месту. Пока вот приобщаюсь к их вину. Вино, кстати, неплохое. Вам налить? — спросил он, пристально глядя мне в глаза. Я кивнула в знак согласия.
— Да, Слава, познакомься. Девушку зовут Алиса, она — журналистка, — представил меня Громов и налил себе полный стакан.
К нам в павильончик больше никто не заходил. Все заглядывали, видели Бутусова в черном, с длинными волосами, и проходили мимо.