Легкая корона полностью

— Я проходила по анатомии, когда училась в медучилище, что не у всех женщин она есть.

— Ну и черт с ней. Меньше грязи, — он откинулся на подушку.

Мне хотелось обнять его, поцеловать, сказать, что я люблю его так, что мне трудно дышать и хочется плакать. Но он уже отстранился, отгородился от меня эмоционально. Я легла рядом с ним, и все, что было у меня на душе, сказала про себя.

На следующий день он не позвонил, не позвонил и через два дня. Прошло пять дней, десять — он не объявлялся. Раньше, читая про муки любви, я относилась к ним с большой долей цинизма. Все эти страдания казались мне высосанными из пальца. Я не верила, что человеку, наделенному гордостью и чувством собственного достоинства, Может не хватить силы воли, чтобы держать себя в руках. За глупость и высокомерие и расплата! Когда родители, при которых я еще как-то из последних сил держалась, уходили, я выла и каталась по полу. Боль в груди была совершенно реальной, ощутимой. И она была нестерпима. Я всю себя исцарапала, пытаясь как-то ее унять. Говорят, что при сильной, страстной влюбленности в организме образуются химические соединения, сходные с теми, которые возникают от употребления наркотиков, скажем, героина. И когда человека отлучают от объекта его любви, в организме начинаются физические процессы, похожие на ломку у наркоманов, отлученных от наркотиков. То есть муки не только душевные, но и вполне физические.

Я вспоминала все наши счастливые моменты, восстанавливала в мельчайших деталях его лицо, улыбку, близорукий рассеянный взгляд его зеленых глаз, когда я снимала с него очки. Труднее всего было смириться с мыслью, что я здесь мучаюсь, а он где-то смеется, живет полной жизнью, и все это без меня, как будто меня вообще нет на свете. Я без конца перечитывала «Митину любовь» Бунина.

Но, прошептав: «Ах, все равно, Катя!» — он тотчас же понял, что нет, не все равно, что спасения, возврата к тому дивному видению, что дано было ему когда-то в Шаховском, на балконе, заросшем жасмином, уже нет, не может быть, и тихо заплакал от боли, раздирающей его грудь.

Она, эта боль, была так сильна, так нестерпима, что, не думая, что он делает, не сознавая, что из всего этого выйдет, страстно желая только одного — хоть на минуту избавиться от нее и не попасть опять в тот ужасный мир, где он провел весь день и где он только что был в самом ужасном и отвратном из всех земных снов, он нашарил и отодвинул ящик ночного столика, поймал холодный и тяжелый ком револьвера и, глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил.

Спустя две недели я сломалась. Решила — буду гордая, когда разлюблю, а пока не могу. И позвонила сама. Странно, но он сразу снял трубку.

— Ты куда пропала?

— Я пропала? — я задохнулась. — Ты мне две недели не звонишь!

— И ты мне две недели не звонишь. Ладно, давай встретимся через час на нашем месте.

И от этих слов «на нашем месте» — Громов раньше никогда не говорил, что у нас вообще есть что-то общее, наше, — я его сразу простила. Я пришла на «Курскую», и точно, он меня там ждал.

— «Наше место», — он смущенно улыбнулся, — я не знал, догадаешься ты или нет.

— Почему ты не звонил? — я, как полная дура, уткнулась ему в грудь и зарыдала.

Как может такой родной, такой любимый человек так мучить меня?

В тот день он был очень нежен, заботлив, старался рассмешить меня. Мы гуляли по Москве, целовались на скамейках; наконец мне это надоело — ну ведь не дети, в конце концов.

— Пошли ко мне, — сказала я, лежа у Громова на коленях и глядя в задумчивое лицо Николая Баумана, невинно убиенного революционера, под бюстом которого мы расположились на этот раз.

— А родители? — спросил он, играя моими волосами.

— Они вместе куда-то умотали, придут поздно.

Дома на самом деле никого не было, но из-за страха быть застигнутыми врасплох все получилось очень скомканно и быстро. Но я все равно была на седьмом небе. Мне ужасно хотелось сделать ему что-нибудь приятное, какой-нибудь подарок.

— У меня есть джинсовая куртка, хочешь? — спросила я. — Отцовская, но он ее не носит.

— Давай, — радостно согласился Громов.

Он тут же натянул куртку на себя, и, хотя он был немного повыше моего отца и шире в плечах, куртка ему подошла. Он самодовольно осматривал себя в зеркале, висевшем в коридоре, когда пришли родители.